Мамур

~~ Шёлковый ~~

Как бы тебе ни было больно, ты всегда должна ступать так, словно идёшь босиком по шёлку.
Эльчин Сафарли

До позднего вечера Тае гулял с Дианой на детской площадке. Ребёнок на своём детском увлечённо мурлыкал, знать бы о чем... Может, о поездке в Китай с папой? За то время, что они дышали свежим воздухом, прислуга перенесла на площадку полдома: игрушечную коляску с мишкой, набор для песочницы, трёхколёсный велосипед, шарик в форме дракона, который папа подарил. Его-то они и привезли из Китая. Дракон в китайской мифологии олицетворял светлые явления, но, в противовес свету, глядя на него, Тае промышлял тёмными мыслями. Китайцы также верили, что змей-лун приносит счастье. Символично, что шарик Диана упустила, так и не удержав в маленьких неловких пальчиках, и «счастье» взмыло в небо, блеснув на прощание тонкой ленточкой.

Драконам место на небесах.

Тае прослеживал его путь, стоя с совершенно бесстрастным выражением. Счастье, да?..

Дочка никак не хотела успокаиваться и вскоре на горизонте появился Йен, подсластив горечь утраты своим присутствием.

Утраты, да?..

— Тае… — неуверенно подступился он, похоже, долго не решаясь задать этот волнующий его вопрос. — Вы с папой… расстались?

— Он тебе что-то рассказывал? — Тае же отреагировал предельно спокойно, будто любопытство заключалось на прениях о погодных условиях.

— Нет.Он сказал, что ты на гастролях. Вы поругались?

— Мы расстались.

Осуждение хмурого неба чувствовалось затылком. Но уж вводить мальчика в заблуждения ему тем более не хотелось.

— Разлюбили друг друга?.. — уточнил с лицом полным скорби.

— Можно и так сказать. Я здесь только из-за Дианы. Прости, что тебе приходится это наблюдать. Мы с твоим отцом больше не можем быть вместе.

— И теперь ты уедешь с Дианой?

— Я бы этого хотел.

— Тае, честно ответь, он тебя обижает? Как маму?

— Что ты имеешь в виду?

— Мне уже не десять! Я знаю, что он изменял ей — ну… с тобой, например. Тебе он тоже изменяет?..

— Дело не в этом. Мы просто, — осторожно подбирая слова, — не сошлись характерами.

— Ну, конечно! — Йен подскочил от возмущения. — Почему вы все мне врёте? Я уже взрослый и всё понимаю! Папа бывает несправедлив, но Тае!.. Почему ты уходишь?! И как ты можешь забрать Диану?! Вы же сами сказали, что она моя сестра.

— Мы не врём. Так бывает, Йен, люди расстаются, в этом нет никакой тайны. С Дианой… вы сможете видеться. Думаю.

На самом деле он так не думает, но все взрослые — обманщики. Йен прав…

— Нет, — сжав губы, перебил он обозлённо. — Вот моя мама по-настоящему любила и до последнего была рядом, даже несмотря на то, что он спал с другими, даже жил с тобой втайне от нас! А если ты уходишь, значит, ты его не любил.

— Как скажешь.

Тае ничего не смог возразить.Ему не хотелось. Йен расстроен и Йен ещё мал, поэтому может рассуждать столь категорично о вещах, которые ещё не подвластны его пониманию. У него искажена картина любовных отношений, и даже в этом стоит винить только одного человека.

Пронесла бы Риджин свою любовь до гробовой доски, если бы Чонгук шантажировал её семью и взял бы шефство над её цветущим детством? Если бы их отец умер от ужаса перед будущим, матушка покончила с собой, а сестра стала жертвой криминальных хроник… Риджин сохранила бы свою любовь? Вот прям несмотря ни на что?

***

Без спроса он забрал дочку спать к себе в комнату и сразу после того, как она засопела, отправился на поиски Файи для финального разговора, дабы лечь с чувством выполненного долга.

Выцепив девушку в хозяйском крыле, он бесцеремонно схватил её за руку, резко развернув к себе лицом. Настрой у него был поистине воинственный.

— Сегодня в четыре утра в бору. Кажется, ты хотела кое-что мне предложить.

Файя отфыркнулась, но в конечном счёте согласно мотнула головой, а сразу после напустила довольную ухмылку, распробовав на вкус будущую сделку.

Никто их не заметил. И, возвращаясь в свою новую комнату с блуждающей улыбкой на лице, последнее, что он ожидал там найти — это свой ночной кошмар.

Мистер Чон сидел на краю односпалки, поглаживая спящую Диану. Его же он удостоил презрительным взглядом, как будто Тае совершил вопиющий поступок.

— Кто разрешил забрать её?

— Я себе разрешил. Я её папа.

— Забыл, что ты здесь на птичьих правах?

— Да, я бы хотел забыть, где я и кто я! — И резко заговорил о другом — надломленно: — Она пыталась меня убить. Как ты мог привезти её сюда?..

— Мир не вертится вокруг тебя. Времена меняются, — настолько безразлично мог ответить только мистер Чон. Или нет… Только от этого мужчины безразличие могло ранить.

— Если она тронет моего ребёнка, я убью тебя.

Чон высокомерно-вопросительно усмехнулся — так, будто услышал полнейшую небылицу.

— Жалкие слова. Я и без тебя защищу своего ребёнка. А тебе следовало бы выбирать выражения. Знаешь, как наш папочка наказывал за подобное неуважение?

— Это ты жалкий.

Глаза распахнулись. Чон медленно поднялся, точно ленивый зверь, замахнувшись когтистой лапой. Пощёчина ошпарила лицо, вышибив воздух из лёгких. От удара отнесло к стене. И он соврёт, если скажет, что ему было не больно и не горько. Было. Больно и горько.

— Сучка. Надо было тебя пороть.

Схватив его за волосы, оттянув голову назад, снова ударил по той же щеке. Тае зажмурился, попытавшись отцепить его руку. А у самого зазвенело в ушах, и колени задрожали, отказываясь стоять ровно.

Приблизившись, Чон нашептал:

— Если бы не дочь, я бы выдрал тебя у этой стены, хотя для тебя бы это было больше удовольствием, чем наказанием, да? Ты любишь секс и тебе нравится сопротивляться. Хах, и мне нравится. Разве мы не идеальная пара? Что ты выкобеливаешься. Задница ещё не зудит?

— Мразь, — процедил. И плюнул. Плюнул ему в лицо.

Чон приложил его головой об стену — далеко не в полную силу, но ощутимо. Тае дезориентировано отскочил от стены, точно резиновый мячик.

— Мразь? Помнится, ты называл меня Мамуром. И советую тебе поскорее об этом вспомнить.

Аккуратно, не разбудив, он забрал Диану, более не удостоив его взглядом.

Отнял у него всё.

***

Час простояв под душем, он побрезговал принимать ванну общего пользования. Покой ему только снился. Произошедшее прокручивалось в памяти всполохами. Он просто не может нести всю эту боль. Стирает с себя отпечатки, не хочет волочить за собой этот груз. Из воспоминаний лишь больная голова и румяная щека.

Казалось, что в этих стенах время прекратило бег. Всё было слишком серо, и хотелось уже найти хоть какой-то просвет. Но пока он пребывал в состоянии гнетущего ожидания.

Файя, как и всякая женщина, задержалась, но хотя бы пришла, сонно кутаясь в плед. Утренняя морозная свежесть бодрила до жирных мурашек, застывая тупой болью в висках. Опустившаяся вуаль тумана навеяла мысли о каком-нибудь жутком фильме про апокалипсис. Так ещё и тихий тёмный бор наводил страх.

Первый апокалипсис случается в сердце. Он сам актёр этого жуткого фильма.

Озарила лишь одна здравая мысль: «Я что, действительно стою с Файей в четыре утра в бору?» — и сразу же ускользнула.

— Пораньше нельзя было? Дико хочу спать…

— Ты сказала, что можешь помочь мне исчезнуть. Я согласен.

— Я же ещё…

— Я сказал: я согласен. Плевать, что делать. Обеспечь меня машиной и защитой на первое время, я собираюсь сбежать с дочерью.

— Здорово… — Первая реакция — растерянность. — Что ж, да, это действительно здорово. Не ожидала. Но как я могу тебе верить?

— Смеёшься? Ты мне? Не моя мать пыталась тебя убить. Это я тебе слепо доверяюсь.

Файя хмыкнула, без возражений. Оба засмотрелись в чащу леса.

— Я не помолчать сюда пришёл. Или соглашайся, или я найду другой способ.

— Стой. Конечно, согласна. Ты хочешь исчезнуть, я хочу быть с Чонгуком. Но тогда и ты мне поможешь.

— С чем? Показать тебе дорогу в спальню?

— Избавиться от мужа.Ты затащишь его в постель. Это же не проблема? Не думаю, что Цуанан будет против. Чонгук возненавидит вас обоих и вычеркнет из своей жизни. О машине я позабочусь. Вряд ли ты потом сможешь вернуться. Тебе это подходит?

— Неплохой план. Ладно, что ж… Чжан мне тоже не слишком нравился, пойдём на дно вместе. Но почему вы здесь? Почему он привёз твою мать?

— А… — Файя многозначительно улыбнулась, погладив низ живота. — Я объявила о беременности. Чонгук счастлив… простил маму. Он правда так любит детей…

— Это его ребёнок? — Тае не смог скрыть лёгкого шока. Но зато теперь ему стало более чем ясно, по какой причине Чон снисходительно отнёсся к приезду Стервеллы.

— Нет никакого ребёнка, — вздёрнув бровь, призналась та хладнокровно. — Я что, идиотка, беременеть от Цуанана? Я попросила тест у беременной подруги. Когда вы с Цуананом переспите, я скажу, что потеряла ребёнка. Чонгук даст нам развод. Ты исчезнешь, и у меня снова появится шанс.

— Ну ты и тварь, — цинично усмехнулся он. Такая ложь его не прельщала, но, в конечном счёте, эта ложь не его, так почему он должен о ней жалеть? Даже выдуманный ребёнок по легенде не от Чона. Он не станет слишком долго горевать, но правда в том, что, вероятнее, лишь одному ему будет горько. Ни Чжану, ни Ву, ни кому-либо ещё… А может, они все ошибаются? — Ты хоть понимаешь, насколько это серьёзно? Чонгук убьёт меня, если поймает. А если он узнает правду, то убьёт нас обоих.

— Не нагнетай, мне тоже страшно, на кону моё счастье. Он не найдёт тебя, просто делай всё так, как я тебе скажу.

— А если что-то пойдёт не по плану? Когда там у тебя запланирован выкидыш?

От уродства вопроса его перекосило. Умом он понимал, что сделка с Файей дурно пахнет, но желание сбежать и особенно причинить Чонгуку боль — было сильнее шестого чувства.

Измена любимого, предательство бизнес-партнёра — члена семьи, выкидыш… Должно быть, мистер Чон переживёт сущий ад.

«Подходит, — бесчувственно заключил Тае. И усмехнулся дошедшей мысли: — Разве мы не идеальная пара?»

***

Тае пропустил совместный завтрак. Его никто и не приглашал. Не то чтобы он ожидал каких-то речей… их отсутствию, впрочем, тоже не расстроился. Он держится только на вере в то, что скоро у него наступит новая жизнь, в которой больше не будет ни Чона, ни его змеиного гнезда, ни бесконечной лжи. Ему тошно от каждого человека в этом сумасшедшем доме, в особенности от приближённых прислужников, таких как безопасник и домоуправляющая. Он бы хотел увидеть их вытянутые лица в тот момент, когда Чона будет разрывать агония предательства. Он бы хотел воочию видеть этот гнев и насладиться им. И, когда он исчезнет вместе с Дианой, бесследно, безвозвратно, он бы хотел знать, как от бессилия Чонгук будет печься в собственной желчи. Когда-то он сам обронил: «Адом на земле для тебя станет ситуация, если ты никогда не увидишь нашего ребёнка». Стоит хоть раз попробовать вкус своей угрозы.

Глупо полагать, что Чон не станет их искать — он ни за что не смирится с потерей дочери. Но Тае что-нибудь обязательно придумает: схоронится на самое дно, чтобы ни одна живая душа о нём не прознала, и спустя месяцы, осторожно, шаг за шагом начнёт строить новую жизнь… с новыми именами, с новым окружением. С новым собой.

Если же Чонгук его поймает…

…для него конец будет печален, но однозначен.

Файя в кои-то веки действовала умно и расчётливо. Она смогла ещё на пару дней задержаться в Сеуле, чтобы закончить все дела, в ином случае приведение своего плана в действие могло растянуться на долгие месяцы. Тае же более не имел привилегию с той же лёгкостью передвигаться по городу, что уж говорить о полёте в Пекин. Но Чжан всё ещё находился в Корее, а значит, у него был шанс с ним увидеться и уединиться. На пути к этому слиянию вырастает не одно препятствие.

Тае до сих пор был оторван от внешнего мира. Выкинув сломанный телефон, он так и не обзавёлся новым. Чона, по всей видимости, этот расклад устраивал, возвращать бывшему любовнику подарки он был не намерен. Бездействие, ухудшение условий жизни подливали топлива в машину саморазрушения; укореняли стремление Тае поддаться риску. Если бы Чонгук встретил его более радушно, если бы не ударил после, если бы даже после этого сделал хоть какой-то добрый жест — возможно, Тае бы развернул боевой корабль и остался на нагретом месте дожидаться светлых дней. Но краски сгущались.

Чонгук сам дал огонь его свечам.

Дом погрузился во мрак. Тае не был свидетелем, но оказался непрошенным слушателем ссоры между Чжаном и Чоном. Он оказался рад такому положению — их разлад был им только на руку. Если Чжан в чём-то его разочаровал, значит, от него можно ожидать предательства.

И вот какие обрывки фраз он услышал:

— Будешь учить меня, как вести бизнес? Чон, не бери на себя так много! Я как-нибудь сам разберусь, — огрызнулся китаец.

— Прикрывай непрофиль. Сейчас идёт чистка, думаешь, я шучу? Или мне есть резон врать? — тот отвечал рыком. — Если тебя поймают, моей поддержки не жди.тебя множество раз предупреждал насчёт Барса. Прокурор идёт по их следу, и я собираюсь ему содействовать.

— Чон, ты в обиде, что мы не делимся? Так ты вроде не обделён. Что у тебя на него есть? Не лезь в это дело. Я тебя не защищу.

— Знаешь, что невозможно усидеть на двух стульях? Чисти каналы, не будь идиотом. Если из-за тебя Файя не доносит ребёнка, я сам тебе помогу залечь.

— Ты пускаешь корни на всё, что рядом, и почему-то думаешь, что так можно. Чего тебе не хватает, скажи? У тебя была возможность потрахать сестричку, но ты сам мне её отдал. Хочешь, поделюсь? Я не жадный. Ты ведь и сам не понаслышке знаешь, каково это с беременной?

Тае передёрнуло. Чжан всегда казался ему тёмной лошадкой. Странно было удивляться, что он подонок, коих ещё поискать. Но разве Файя чем-то его лучше? А Чон?

— Я-то знаю, а тебе откуда? И Файя знает, что со мной ей было бы в тысячу раз лучше, поэтому она так хочет ко мне.

— И что же ты не с ней? Предпочитаешь тугую задницу? Сгораю от любопытства, что же в ней такого особенного.

— Будь аккуратен, — на несколько секунд образовалась полная тишина. — Не сгори.

Чжан представить не может, насколько сильно себя подставляет. Он же просто роет себе могилу! Удача явно не на его стороне.

Как только Тае услышал шаги, то испуганно подорвался в сторону коридора. Дела бизнеса никогда его не интересовали, тем более не хотелось наводить на себя подозрения такого толка.

Неслышно позади него вытянулась тень, и неожиданно его перехватили за локоть, напугав до сердечного приступа.

— Подслушивать нехорошо, разве тебя мама в детстве не учила? — отрывисто и морозно, с явной издёвкой на конце. Мама… Ему же прекрасно известно, как себя вела его мать. Ведь он был одной из причин такого поведения!

Чон материализовался рядом как полтергейст.

— Пусти.

И пережал кожу ещё сильнее, отчего стало нестерпимо больно.

— Не суй нос в мои дела. Никогда!

— Мне больно!

— Ты что-то задумал, сопляк. Шныряешь по дому, вынюхиваешь. Ты здесь не самый умный, ясно? Я за тобой слежу.

Толкнув его вперёд, со свирепым видом проследовал на второй этаж. Чжан появился сразу после, растянув губы в подхалимской улыбке вместо приветствия. У Тае горело то место, за которое Чонгук его удерживал — то было как ожог, будто предостережение.

***

Эта осень казалась самой холодной из всех его двадцати четырёх прожитых осеней. Осыпанное покрывало листьев шуршало под ногами тоскливой сонатой. Тусклое небо плевалось моросью, заставляя часто смаргивать. Дочка шла с ним под ручку, иногда подбирая особо приглянувшиеся листочки. Картинка наконец-то сменилась, но едва ли взбодрила. Они выехали в парк и гуляли под присмотром трёх мордоворотов, с которыми ранее Тае пересекаться не приходилось. Видать, босс настолько оторвался от земли, раз вздумал, что щуплый в сравнении с охраной парень с малолетним ребёнком сможет завалить Ларкина и сбежать, а вот трёх верзил одолеть не сможет, поэтому как к самому опасному преступнику к нему пристегнули лучших бойцов. Было не до смеха, но эти тюремные выгулы и нелепые ограничения вызывали у него дурную усмешку.

Гуляя по осеннему парку он вспомнил про один из подарков, который Чонгук не смог забрать. Лавочка с надписью в нью-йоркском парке. От их любви осталась только табличка.

На самом деле Тае устал… Он устал от холода, от неопределённости, от тяжести прошлого. Ему бы вырваться отсюда, но, пусть птице и суждено летать, за время в клетке пёрышки истончились. Взлетит ли?

…Именно в тот день рождения, когда Чонгук разбудил его нежными объятиями, шуршащей обёрткой букета и вручил самый романтичный подарок с лавочкой, состоялась та фотосессия. Процесс быстро его захватил; он соблазнился фактом, что похитил его взгляд.

Почему всё закончилось так?

Фотографии, унижение, видеоархив сексуальных сцен.

«Тае Дюран… Наконец-то мой».
«Если тебе станет легче: мне было тяжело столько лет сдерживаться».
«Мой любимый мальчик».
«Любовь зла. Тебе тоже так кажется?»

То, что началось уродливо, уродливо и оборвалось. Но любовь ли зла? Злые люди — такая им и любовь.

Диана затрясла его ладонь, и разум тотчас прояснился. Исчезли воспоминания, лица, затихли голоса… Он присел перед ней на корточки, поправив ленточки шапки. Дочка вручила ему два кленовых оранжевых листочка. Тропу устилали мёртвые листья.На его апокалипсис выпал подходящий сезон. Фальшивая картина порядка — дунет ветер, и пожухлые листья сорвутся с ветвей. Птицы улетят на юг. А он останется. Один…

— Папа, — пролепетала она, протягивая грязные пальцы к его лицу. Он не отшатнулся, смиренно принимая лёгкие прикосновения. — Литочек.

— Хорошо, я передам другой листочек папе. Давай ещё и брату подарим.

Папе и брату… Её он их и лишит. Что станет с ней? Он не знает. Мёртвая осень не даёт прогнозов.

— Ена.

С каждым месяцем Диана становилась всё более шебутной, собирая со всех детских площадок пыль и песок. Вот и сейчас она навернула вокруг Тае уже энный по счёту круг, перетрогала ещё десяток листочков, кустарники, пару раз упала и минут пять из-за этого ревела, смотря на амбалов, идущих позади, с замершим разинутым ртом, плача на одной громкой протяжной ноте.

Когда она была ещё совсем малюткой, Тае являлся её персональным анальгетиком, но с возрастом это место занял другой папа. Стоило тому взять её на руки, как-нибудь покрутить, перевернуть вверх тормашками, подбросить, защекотать, зацеловать, как она тут же начинала смеяться и веселиться. Больше всего Диана баловалась в присутствии Чонгука, становясь страшной непоседой, но с Тае вела себя более сдержанно, а ещё пыталась выговаривать французские слова. Так с утра лепетала всем: «Бомжуль, монь петит кёль». Таким выражением обращался к ней Тае. «Моё сердечко».

Этой ночью ему таки удалось забрать дочку спать с собой. Хозяина он не обнаружил и даже было обрадовался, а после, пересёкшись во флигеле на пути из ванной в комнату со служанкой, был вовлечён в мутный разговор. По «доброте душевной», напустив на лицо сожаление, она поделилась с ним информацией о том, где босс справляет ночь. Якобы сегодня он остановился в отеле Лотте (зачем-то даже уточнила название, будто ей было известно, какую роль для него играет конкретный отель). Ясно, что остановился он там не один. Пьер Ганьер находится в отеле Лотте.

Удивительно, как легко можно обесценить всё хорошее за столь короткое время.

В итоге ночь опять провертелся в мучительной бессоннице. Не хотел, но представлял, как тот резвился в объятиях другой. Накормив сладкими словами, напоив красным вином, разложив на шёлковых простынях… стал ли он от этого счастливее? Если он смог так легко переключиться, то и Тае сможет использовать Чжана в своих целях. Мораль опущена. Раздвинуть ноги? Да подумать — мелочь! Говорят, цель оправдывает средства.

В предрассветное время он нашёл себя в малой гостиной на полу у телевизора, где никогда никто не бывает. Ни телефона, ни ноутбука у него теперь не было, чтобы хоть чем-то себя отвлечь, зато в этом доме ещё имелся телевизор, вечно покрытый пылью. Он вставил в него флешку, включив один из файлов. В гостиную вплыл яркий свет, отразившись в зрачках Тае балетной пачкой. Тихий смех, милое шарканье, стук пуантов. Станок, растянутая толстовка, искренняя улыбка в объектив, чуни, пятая позиция и-и-раз-и-два-и… Всё отражалось в его внимательном взгляде. Репетиция в театре только начинается. Тае имеет возможность спустя год, на расстоянии, через экран почувствовать жар надышенного помещения и ощутить собственное сбитое дыхание. Он видит и себя: бодрый, с яркими глазами, тихо улыбчивый, нечаянно оглянувшийся на камерамэна. Вот уже объектив смещается на Хунхэ. Соджун за кадром шутейно спрашивает: «Девушка, а вас можно снять?» На что она ему с усмешкой: «Снять меня нельзя. Можно только сфотографировать».*

На лице Тае продёргивается трещина улыбки. Потом он клонит ватную голову, закрывая покрасневшие веки. Жить прошлым — перспектива под стать той, в которой он спрыгивает с Мапо. Но что он может? Против памяти нет оружия.

***

Китаец уехал на родину, Тае так ничего и не сделал, ходя вокруг да около. Сначала всячески избегал столкновений с Чоном, потом никак не мог подступиться к Цуанану. Не так-то просто соблазнить постороннего мужика под носом у бывшего.

Что же до бывшего, то слух о его новом так называемом романе очень скоро расползся среди прислуги. Тае посчастливилось примкнуть к рядам обслуживающего персонала и слышать о всех последних новостях. Во флигеле также ночевали охранники — они-то носили свежие сплетни, как по утрам носили газеты почтальоны. Всем было куда интереснее обсуждать личную жизнь босса, зная, что их в любой момент мог услышать Тае. Бывший любовник из этуали балета стал обычным смертным, напрочь лишённый всякого внимания господина. Чего никто не знал, так это причину разлада. Как никто не знал, откуда вообще взялся мальчик французских кровей и почему продолжает жить в этом доме на худших условиях. Вероятно, люди думали, что он в чём-то провинился, потому и попал в немилость.

Обещанную зарплату ему принесли в конверте. Тае тогда уже привычно кушал на кухне, как и вся прислуга. Накинув капюшон худи и набросив куртку, он вышел на улицу и открыл конверт в беседке. Посчитав деньги, первым делом на его лице отразилось недоумение, следом его разобрал истерический кашель. Накрыв лицо ладонью, всё никак не мог прекратить надрывно хохотать с перекошенным лицом. Всего пару сотен тысяч вон… Диане на несколько леденцов. А обещал повышенную зарплату няни, но это — меньше, чем суточные карманные деньги Йена.

Опять бежать к нему в кабинет и выяснять отношения?.. Не окажет ему такой чести.

«Скоро всё закончится», — сжав кулаки, он опять наскрёб силы двигаться дальше. А, впрочем, что ещё ему оставалось? Как будто был какой-то другой вариант.

Этим же вечером вместе с боссом приехал его дражайший ассистент. То, каким взглядом он прошёлся по нему, едва не порвав рот от ухмылки… Сокджин и не думал скрывать своего ликования, ведь он был первым в очереди, кто ожидал краха этого союза. Наверняка именно ассистент занимался сделками с домом и квартирой. Сколько же счастья ему это принесло? Хватит на две жизни.

Они пересеклись на заднем дворе. Диана резвилась на детской площадке с собаками, тогда как Тае безжизненно сидел напротив, то наблюдая за дочерью, то подолгу зависая на одной точке. В таком положении его и нашёл ассистент, заняв место за его спиной, напугав внезапным монологом.

— Какой здесь воздух, какая панорама… У мистера Чона определённо есть вкус к жизни, за это он мне и нравится. Я даже понимаю его увлечённость юношеским телом. Мы — мужчины — всегда в поисках новых ощущений. И всё-таки нормальный мужчина имеет при себе женщину. Ты и сам должен понимать: у геев не может быть счастливого конца. Тем более у тебя.

Тае засухарился, смяв обветренные губы, сузив бесцветные глаза и словно даже сгорбившись, при том, что имел идеальную ровную осанку.

— И что со мной не так?

— Ну а что в тебе так? Такие, как ты, хорошо смотрятся только как аксессуар. Красивый, но бесполезный. Тебе подойдёт второстепенная роль. Обычные отношения не для тебя, и Чонгуку такие отношения не по статусу, не к лицу. Ох, прости, я был слишком прямолинеен? Не расстраивайся, ты с лёгкостью найдёшь нового спонсора, только не показывай свою милую маленькую дочку.

Бесцеремонная прямота.

— Вы не знаете меры? Я перескажу Чону всё слово в слово. Пусть он сам ответит на ваши высказывания.

— Расскажи, давай, расскажи. Интересно, что он предпримет? Ха, мальчик, ему уже давно плевать на все дела, связанные с тобой. Уверен, Чонгук не любит твою дочь как свою. Вообще не пойму, как можно воспитывать чужого ребёнка. Кровь гуще воды, как ни крути.Очень скоро для него эта связь станет в тягость, поэтому он сошлёт тебя как можно дальше. — Последующие мысли вслух забормотал себе под нос: — Вряд ли он оставит тебя без содержания — будет чувствовать себя виноватым по отношению к этой девочке. Он такой…

В этот момент Диана засмеялась, схватив обычно нелюдимого Харбина за уши. Тае поражённо проморгался, проглотив поток унижений.

В последнее время всё это стало чем-то привычным.

Сокджин накидывал что-то ещё сверху, давился собственным ядом и восклицанием от завершившегося романа, а Тае… Тае сидел отрешённо, поруганный, отчего-то позволивший вылиться на себя этим помоям.

Через пару дней он снова лицезрел наглую сияющую рожу ассистента. Едва ли хоть капля стыда кольнула его сердце. Ведя себя фривольно, он даже не пытался оказывать былого вымученного уважения, как это было при отношениях с Чоном. Тем более самого босса рядом не наблюдалось, а Николас за рулём по обыкновению не показывал признаков жизни. Если кто и мог заткнуть ассистента, так это Миллер, но как раз его к нему не подпустили. Утром без всяких предупреждений и объяснений Тае вытряхнули из кровати и заставили сесть в машину, а после он уже видел ассистента, дорогу за город… ханок.

Его с Дианой привезли в корейскую деревню класса «люкс», где предпочитали проводить свои уикенды и деловые съезды богатые люди Кореи. Гостевой дом в традиционном корейском стиле, куда его завели, находился в заповедной зоне. Вблизи не было ни одной высотки, и городской шум не трогал слух. Отчуждённость этой местности несколько настораживала. Оплот от мирской суеты не понравился ему с первых минут. Да и было бы странно, понравься ему хоть что-то в свете последних событий.

Его сразу же отвели в самую дальнюю часть дома. Двери его комнаты выходили только во внутренний сад. Он не горел желанием почувствовать себя корейским вельможей. Коттеджный посёлок, в котором они жили, тоже был отрезанным от мира, тихим зелёным уголком, а уж комната во флигеле — как отдельный остров. Но мнения бывшего любовника уже никто не спрашивал.

Не успел он осмотреться, как к нему явился один из охранников, отдав распоряжение сидеть смирно и не высовываться. На проявленное любопытство вкратце прояснил, что в ханок съехались важные персоны по вопросам чуть ли не государственной важности. Тае впервые услышал упоминание какого-то конгрессмена Ча, недавно избранного на первый срок. Явление Чжана Цуанана со своей супругой тоже стало для него новостью, ещё менее приятной. Если Файя смогла прибиться к списку гостей, значит… время пришло. И не то чтобы гостевой дом в корейской деревне был подходящим местом для измены… Да уж, наверное, самым худшим! Помимо китайцев и политического деятеля присутствовал общий партнёр из Инчхона, занимающийся реконструкцией порта, в том числе один из директоров Верфей. Здесь они собрались, конечно же, не ради отдыха души и тела, но и им не пренебрегли. После полудня Тае услышал выстрелы и сперва это его нехило тряхнуло. Он понятия не имел, зачем Чон привёз его сюда с ребёнком, и тем было страшнее, но не за свою жизнь, а за жизнь дочери. Потом частая пальба навела мысль о развлекательной стрельбе. Поскольку в заповедной зоне запрещена охота, можно было предположить, что они стреляли по мишеням в воздухе. Что-то такое было в духе мужской компании.

Вскоре острог Тае нашла Файя, резко отведя створку двери.

Наконец-то. Он заждался.

— Эй, настолько нищий, что не можешь купить телефон? И как мы должны сотрудничать? Или ты передумал?

Диана спала, так что он поспешил вывести звонкую девицу в сад.

— Зачем мне телефон? Чтобы меня отслеживали? Или ещё хуже — прослушивали.

— Прослушивали? Это просто смешно. Ты не в дораме. И ещё!.. Пока ты, чёрт возьми, прохлаждаешься, Чонгук уже… агрх! Он спит с дочерью конгрессмена Ча! Ты хоть представляешь, что это значит?! Ты понимаешь?.. — Она опоздала с сенсацией. Тае уже был проинформирован о новой любовнице и о том, что она причислялись к свету большому. Меньше всего его сейчас волновала постельная жизнь Чона. Пускай кувыркается хоть с самим политиком, лишь бы его оставил в покое. — Конгрессмен сейчас здесь! Не будь так беспечен! Тебе нужно как можно скорее убираться. Когда ты собираешься соблазнить моего мужа?!

— Тише! Хочешь, чтобы все сбежались тебя послушать?

— Они далеко от дома и пьют макколи. Сегодня ночью… Сегодня ночью. Я отойду, Цуанан будет в комнате один и пьян — это твой шанс! Спрячу жучок, тебе всего лишь нужно выполнить свою часть сделки. Можешь не доходить до конца, если не хочешь. Ублажи там… ну, главное, чтобы он среагировал.

Тае насмешливо скривился.

— Не волнуйся, я не девственник, мне не нужна консультация.

— Ах, ну да… — Она усмехнулась в ответ. — И что я переживала? Ты увёл женатого из семьи, даже смог привязать его ребёнком. Ты реально нечто. Соблазнить Цуанана будет для тебя раз плюнуть, да?

— Если я нечто, то кто ты? — Её усмешка скрылась, но у Тае она прорезалась шире. — Помнишь ещё лицо сестры? Не мучают кошмары? Ты так отчаянно пытаешься залезть в постель её мужа. Тебе на руку её смерть.

Девушка побелела.

— Да как ты посмел, жалкая подстилка?..

Тот задрал голову и задорно рассмеялся.

— А что, завидно? Тоже хочешь?

— Тебе смешно?

— А тебе нет? Чем ты лучше меня? Придумала ребёнка, лишь бы муж твоей сестры обратил на тебя внимания. И это я жалкий?

— Закрой рот!

— Эй, будь со мной повежливее. — Тае дерзко смахнул несуществующие пылинки с её плеча, издевательским образом налегая. — Эта жалкая подстилка поможет тебе избавиться от мужа. Мне просто интересно… Ты правда думаешь, что липовая потеря ребёнка поможет тебе заполучить Чона? Он тебя даже не хочет.

Та сузила глаза, несколько долгих мгновений испепеляя взглядом.

— Я знаю его со средней школы. Я всё о нём знаю. Он тебе не рассказывал? Чонгук был моим первым мужчиной. Мы близкие люди, и у меня однозначно больше шансов, чем у дочери конгрессмена.

Его так и тянуло расхохотаться. Почему всё это так смешно? Чонгук для многих был первым… Риджин, он, Файя, какие-то незнакомки из прошлого. Но что с того? Даже если ты живёшь с человеком под одной крышей, даже если спишь с ним в одной постели, даже если видишь его на пике возбуждения — это вовсе не значит, что ты хорошо этого человека знаешь. О чём тогда толкует эта глупая женщина…

Оставшись один, он без всякой спешки начал сборы: принял расслабляющий душ, смыв лишнюю скованность, смягчил кожу маслом, пресно пронаблюдав за собой в зеркале небольшой, но уютной ванной. Корейская традиционная архитектура — это благородный минимализм. Но у каждого господина в этом доме минимальный процент благородства. Как и у самого Тае.

После он высушил волосы, что шёлковым веером спадали на глаза, и в том же неторопливом темпе нагишом разместился напротив зеркала, присматривая в сумке подходящий наряд. На самом деле он не взял с собой ничего приметного. В чём его забрали, то у него и было: спортивные чёрные штаны от костюма, футболка да худи с курткой.

Он не притронулся к принесённому подносу с едой, выйдя освежиться. Присел на крыльцо, высматривая тёмно-синее небо, ещё дымчатое на горизонте, но уже с показавшимися звёздами, рассыпанными по акварельному градиенту ночи. В одной лишь футболке незамедлительно стало холодно, и кожу покрыли жирные мурашки, однако ноги всё равно понесли его из сада в одну из комнат, а оттуда в другую часть дома — туда, откуда доносились голоса. Прямо за дверью, по которой он съехал на тёплый пол, за низким столом собрались власть имущие. Тае претил шпионаж во всех его проявлениях, но увести себя, увы, не смог, вопреки здравому смыслу.

Что он хотел услышать? Или, правильно сказать, что он собирался понять? Бизнес — не его стезя. По этой части ему с Чонгуком не покусаться.

Что и следовало ожидать, поначалу темами обсуждения стали рабочие моменты, потому прислушивался он нехотя. И сам себе не поверил, когда вдруг распознал голос прокурора Ана. Что он здесь забыл? С того самого заседания после смерти Михён ему ясно дали понять, что между прокурором и Чоном если не близкая дружба, то многолетнее партнёрство точно.Но он не знал, что они по сей день ведут общие дела.

А, собственно, что он вообще знает?.. Тае никогда не показывалось больше положенного.

— …Мистер Чон, неужто ты приехал с детьми? Похвально-похвально! — наконец, от трафаретных диалогов мужчины перешли к бытийному. Тае так и сидел, неприкаянно прижавшись к двери. Подчас интуиция не обманывает, и он действительно должен был здесь находиться.

Чаши его терпения искали ту последнюю каплю.

— У тебя же ещё дочь есть? Когда только успел! Где её мать?

— Сбежала, — ни секунды не раздумывая, брешет Чон.

— От тебя-то? Ха, мистер Чон, ни в жизнь не поверю, что от тебя можно сбежать по доброй воле. — Льстиво посмеявшись, вдруг задал в лоб совсем не скромно: — Ты живёшь с каким-то мальчишкой? Об этом многие говорят. Всем интересно, когда ты снова будешь окольцован.

— Многие? Я неприятно удивлён. Кто тебе донёс такую глупость, мистер О?

Глупость…

Когда они рядом, друг напротив друга, Тае под силу выдержать оскорбления, потому что где-то внутри него теплится надежда, будто всё это неправда, делается им со злости, ведь по-настоящему Чонгук так не думает. Но теперь же они не лицом к лицу, согревать веру не во что. Чонгук не знает, что его подслушивают. А значит, он говорит то…

— Господа, мистер Чон ещё держит траур по своей прекрасной супруге, — сладкоголосо вступился прокурор Ан.

…что думает.

Божественная комедия — та, что к финалу со слезами и улыбкой на лице. Правда, как смешно. Как отвратительно весело… жить его жизнью.

— Но кто тогда тот парень, который живёт в его доме?

— Няня.

— Значит, няня? — насмешливо.

— Мальчик оказался в трудной жизненной ситуации, — находчиво парировал Чон. — Он дальний родственник той женщины, что родила мне дочь. Я пожалел его. Только и всего.

— Смотри мне, Чон, моя дочь заинтересована в тебе, не сделай ей больно.

— Конгрессмен Ча, при всём моём уважении к вам… Мы все взрослые люди. Если хотите для дочери лучшего, то найдите ей мужа.

— Вот же мерзавец, — добродушно отозвался конгрессмен. — Она же моя дочь, конечно, я хочу для неё лучшего! Почему бы тебе снова не жениться? Мы станем семьёй и осуществим много светлых дел.

— Светлых дел? — в разговор подключился Чжан, уже надравшийся рисовым вином. — Эй, Чон, — скабрёзно подтрунив, — да скажи честно, что трахаешь эту нянечку. Что в этом такого? Мы же взрослые люди!

— Мой свояк напился, прошу прощения.

— Ха-ха-ха! Напился… Серьёзно? Ха… Напился, да?.. Тебе мало моей жены, мало этой няньки… тебе всего мало. Расскажи им! Давай! Расскажи, чего ты хочешь!

— Нехорошо так, Чжан, — устрашающе спокойно предостерёг его Чон.

…и створка с шумом отъехала, прервав пир. На пороге замер Тае со зловещей улыбкой на губах. Повисло страшно неловкое молчание. Но вот в глазах заседавших загорелся интерес. Чон, подобно хищному зверю, молниеносно вскинул горячую голову, но также скоро сменил гнев на натуральную растерянность. О, ради этой эмоции можно было многим пожертвовать.

— Да, расскажите, мистер Чон… Расскажите, как я оказался в трудной жизненной ситуации…

На несколько мгновений всё стихло. Тае с перекошенным лицом вновь усмехнулся, как бы невзначай махнул всем головой, соблюдая никому ненужные сейчас манеры. И ушёл так же внезапно, как явился.

Шаг ускорялся. Сердце стучало всё быстрее, оставляя трещины на рёбрах. Внутренняя буря расходилась. В районе ближайших пятнадцати минут ожидались сильные осадки с порывами ветра до…

Через две комнаты его нагнали, скрутив руки, и далеко не ласково толкнули к стене.

Чон зашипел.

— С каких пор ты так активно греешь уши?! Как посмел помешать деловой встрече, сопляк?! Я тебя недостаточно проучил?!

— Жить со мной — глупость? — Глаза бликовали влагой. — Диана не твоя дочь. Тебе стыдно им признаться, что ты гей? Или что ты трус?

Чонгук обхватил его лицо, зажав рот.

— Гей? Не неси чепухи. Когда я говорил, что мне нравятся мужчины? А, дай подумать… Ты считаешь себя мужчиной? Ну-ну, не торопись с выводами. Да и кто ты мне сейчас? Мы не спим, не общаемся, не работаем вместе, ты даже глаз не поднимаешь в мою сторону. Кто ты? Няня для моей дочери. Моей. Да, моей, потому что я купил её за очень большие деньги. А что сделал ты, что называешь себя её отцом?

Остановиться уже не мог, снова потеряв самообладание. Пережав тонкую шею, продолжал устращать. Народы, веками живя в страхе, имели рамки стабильности — так им казалось. Для Тае сколачивались те же углы.

— Плохо со мной? Но без меня ещё хуже, верно? Тогда попросись обратно. Я возьму во внимание твою незрелость и постараюсь быть снисходительнее. Будешь есть с моих рук. А, собственно, разве когда-то было по-другому? Все эти десять лет ты зависел от меня. Для тебя ничего не менялось! Будь благодарным!

Тае прекратил сопротивляться, размякнув.

— А теперь объясни мне, какого чёрта ты бросил ребёнка одного и так беспечно здесь бродишь? Сейчас она проснётся и испугается. Тебе, кажется, всё равно? Ты думаешь только о себе. Ты всегда таким был.

Чонгук вволю выпустил пар без рукоприкладства, и вот, наконец, затих, ещё тяжело дыша после пулемётной очереди острых слов. Тае застыл, не набрасываясь в свою защиту, ничего не кричал в ответ, даже не плакал.

— Отвечай. Я не буду играть с тобой в молчанку. — Попытки обратить на себя внимание не приносили успеха. Это вновь приводило Чона в бешенство. — Хорошо, молчи. Большего я от тебя не ожидал. Попрощайся с дочерью. — После этих слов мутно-голубые глаза всё-таки поднялись; поднялись, задержались, но не прояснились. — Обещаю, ты теперь не скоро её увидишь.

Тае выглядел нездорово бледным и просто нездоровым. Ответ Чонгук так и не услышал. Возможно, он бы и был. Возможно, что-то могло бы измениться в тот момент, и ситуация не приняла бы столь трагичный оборот. Но пришедший ассистент Ким оборвал эту ниточку.

— Мистер Чон? Во избежание большей неловкости перед конгрессменом нам лучше вернуться.

— Конечно. Сокджин, вызови прошлую няню и прикажи отвезти Дюрана, скажем… в санаторий. Чистка организма и свежий воздух пойдут ему на пользу.

— Как скажете.

— И приставь к нему какого-нибудь телохранителя. Только не Ларкина. Дюран вернётся домой, как переболеет дерзостью. Это ясно?

— Понял. За ним будут следить надлежащим образом.

Тихая истерика пугает больше криков. Напоследок Чонгук снова схватил его за руку, окликнул: «Дюран», — но осёкся, почувствовав холод его руки. Снова обратился к нему, как «Тае», как обращался всегда, без оскорбительной формальности. Рука безжизненно повисла.

И Тае пошёл. Французское достоинство обернулось английским уходом. В этот миг сломалось что-то ещё. Когда так уходят, невольно провожаешь тем взглядом, как будто прощаешься навсегда.

«Как шёлковый», — подумал Чон, неотрывно смотря им вслед.

Стоило ли проходить этот длинный шёлковый путь, чтобы вот так разойтись? Чонгук решил не останавливать. В эту секунду он сам не верил, что они ещё могут.

***

На крыльце Тае решился пойти ва-банк, хотя и не совсем ощущал себя в своём уме и теле, когда тронул ассистента за плечо, вынуждая развернуться к себе.

Бредовый план… Но другого у него в рукаве не было.

— Отсрочь мой отъезд на одну ночь.

Сокджин с отъявленным превосходством своротил усмехающуюся рожу.

— Могу только ускорить. Прими свою судьбу с достоинством. Чонгук наигрался.

— Помоги мне.

— Чего?!

— Помоги мне сбежать.  Я просто хочу уйти с Дианой…

— Ты просто хочешь? Звучит ненадёжно. А когда ты перехочешь, полетят головы.

— Как я могу перехотеть?! — сокрушённо воскликнув. — Сколько он продержит меня в клинике? Рано или поздно вернёт. Это не прекратится. Всем будет лучше, если я исчезну.

Сокджин задумчиво сощурился.

— Файя хочет того же, у неё уже есть план, но она девушка… вряд ли её влияния будет достаточно. А ты его ассистент, ты всё можешь! Тебе ничего не стоит помочь. Я не вернусь. Клянусь, я не вернусь! — обречённо.

Ассистент достал телефон, неопределённо пробормотав себе под нос: «Исчезнуть — это хорошо».

Тае не сомневался, что они говорят об одном и том же.

***

Сердитый ветер завывал в верхушках сосен. Эта осень была к нему безжалостна, и не только потому, что по-особому жалила холодом, но и по причине катаклизменной невезучести. Он продрог, нечеловечески устал — от недосыпа, от волнения, готов прямо здесь свалиться кулем. Но посапывающая на руках дочь давила грузом ответственности. Её маленькие пальчики сжимали его капюшон, и, наверное, только это не давало ему сбиться с пути…

Зря не захватил футболку. К спине прилипла пропитанная потом худи, неприятно морозящая кожу. Едва ли незастёгнутая куртка защищала от ветра. Взмокли даже корни волос, до того ему было жутко встречать это мглистое, пасмурное утро.

На плече повисла спортивная сумка с вещами Дианы, что были наспех скинуты по приезде в дом. Это всё, что он готов забрать из старой жизни. Ему не оставили выбора. Если он снова сдрейфит, в предполагаемом санатории, куда его сошлют на неопределённый срок, закончится его история — он больше не выдержит ни с дочерью, ни тем более без неё.

Напоследок Тае оставил ему подарок… Больше, чем сбежать, он хотел увидеть его лицо в тот роковой момент. Почувствовал ли он хоть что-то? Как прошлась рябь ярости по его лицу, как заострились скулы, как вспыхнули дикостью глаза… Каково это, находить голого родственника в разворошенной, ещё влажной постели, зная, с кем он предавался страсти этой ночью? Наверняка не очень приятно. Под ухом будет артистично завывать Файя, хватаясь за живот. Её минута славы должна растянуться на добрую половину дня — этого хватит, чтобы Тае скрылся без следа. Цуанан ничего не вспомнит на утро, сильно напившись прошлой ночью. Никто его не видел, а значит, с алиби у него возникнет накладка. Кто-нибудь обнаружит такую же влажную белую футболку в мусорном ведре ванной — будто бы спрятанную подальше от чужих глаз. На ней окажется сперма. Вычислить собственника вещицы будет проще простого. И тогда Чонгук поверит. И когда он узнает, Тае уже будет очень далеко.

Он понял — даже враги могут быть полезны. Даже полезнее, чем друзья.

Поэтому он идёт по этому пути, не спеша, видя впереди молочную дымку неизвестности. За ним должна приехать машина. Он доверился… Его пообещали защитить — взамен на долгое забвение. Поэтому… Поэтому он идёт по этому пути, подтягивая лямку, тянет эту лямку, предначертанную его убогой жизни, удобнее перехватывая уже тяжёлую Диану, и верит в лучшее. Больше не во что верить. В его душе бог is dead уже давно. Ведь, будь он жив, разве допустил бы всего?

Пусть холодно и страшно, и туман пытается загнать его в угол сомнений, он знает… его не оставят.

Он доверился. Ему пообещали защиту.

По обговорённому плану Чонгук должен проснуться только к девяти, узнать об измене к десяти, несколько последующих часов провести с Файей в больнице. Гиппократ давно и навечно — тоже. В белых халатах деньги, так уж спектаклю быть. Чонгук вряд ли сможет собрать себя за короткий срок. Удар слишком силён. Чего Тае опасаться? Ошибки быть не может.

Кроме той ошибки, что уже случилась.

Наконец, из молочного марева выскальзывает тёмный автомобиль, ослепляя фарами. Тае прикрывает глаза ладонью, тщетно пытаясь разглядеть лицо водителя. Ещё не видит вторую машину. С опозданием реагирует на стук открывающейся двери. Не удерживает проснувшуюся Диану, которую отрывают от него с корнями. Не предугадывает, что за этим последует тяжёлый удар по лицу, сваливший его на асфальт.

Небо такое серое, затянутое тучами…

Он доверился не тем?

Или свернул не туда.

Его снова поднимают за капюшон, ещё раз ударяя кулаком по лицу. Прежде ему не приходилось ощущать такой боли. Бил не Чонгук. Он бы узнал эту руку.

— Ребёнка в дом. Дальше мы сами.

Тае нигде не мог найти похожий силуэт. Не мог расслышать знакомого голоса. Его грубо оттащили на середину дороги, но он до сих пор ничего не понимал и не мог предугадать следующий ход. После ударов штормило.

Первая машина отъехала. На её месте остановилась вторая, слепя разбитые глаза. Было бы страшно и… мокро умирать под колёсами. Может быть, этой ночью ему приснились бы все родственники, но он не сомкнул глаз. Пытался открыть их и сейчас, ёжась от слишком яркого света.

Небо… серое?

— Госпожа Со только что потеряла ребёнка, — доносится неподалёку. Голос был почти неузнаваем, ведь его обладатель говорил крайне редко. Николас. — Мистер Чон приедет так скоро, как сможет. Вы изменили ему, по вашей вине женщина потеряла ребёнка, и вы пытались сбежать с Дианой — это слишком серьёзный проступок. Я должен следовать приказу.

Тае с трудом сел, вытерев кровь, залившую рот. Голова грозилась расколоться пополам.

— Убивайте. Мне всё равно. Убейте меня! Это его приказ?! Так он избавился от моей семьи?! Эта работа вам подходит?! Ну же, убейте! Когда мой ребёнок вырастет… — Залитые кровью глаза полыхнули огнём неукротимой ярости. — …Вы двое… не смейте смотреть ей в глаза. Она обязательно узнает правду…

Договорить ему не дали.

— Беги.

Вместо логичного вопроса он крикнул, срывая злость.

Дверь снова стукнула, мотор завёлся, зарычав в преддверии гонки.Тот, что только просил о смерти, поднялся на дрожащих ногах. На тот свет он не рвался, как бы там ни было, но он не хотел умирать. Поэтому побежал. Николас дал ему время, прежде чем нажать на газ. Тэхён побежал со всех ног, развивая немыслимую для его состояния скорость. Перед глазами стояла лишь размазанная синева рассветного неба. Никак он не мог увидеть второго автомобиля сбоку. И больше испугался скрипа шин и остервенелого света фар, чем действительно травмировался, задетый бампером. Голова совсем не соображала. Оставив влажные отпечатки на чёрном начищенном капоте, соскользнул на асфальт шарнирной куклой. Раз остановившись, больше не смог сделать хотя бы шаг.

И его снова потащили, на этот раз за ворота дома. Было не так уж больно волочиться по влажной земле, когда ворот худи упирался в горло, а капюшон надсадно трещал, натянутый до предела. Дождь стеной закрыл его от посторонних глаз, которые и могли бы заметить его из соседних домов.

Отшвырнули его уже на террасе. Он зарылся лицом в газон, беспомощно пропоров землю пальцами.

Мимо прошли начищенные туфли, чуть намоченные от дождя. Прошли мимо. Даже не замедлились перед лежачим, не повернулись мысками. Безразлично прошли мимо тела. Мистер Чон опустился в плетёное кресло, смахнув назойливые капли с пальто, затем закрыл глаза, продолжительное время медитируя под шум дождя. Не та песня, под которую хотелось бы валяться на земле. Тае трясся от холода, смотря на него в упор. С волос стекали капли, медленно проползая за шиворот. Над губой осталась растёртая кровь. Вместо нежных черт — бледное лицо, исполосованное угольными впадинами. Некогда голубые, когда-то соблазнившие его глаза, посерели, размылись на фоне тёмных кругов с отчётливо проступившими венками. Чужое лицо. Чужое тело.

Наконец, Чон открыл глаза. Не выразил ни-че-го. Искупал в своём безразличии, как в ледяной воде.

— Что ты кричал Николасу? Хочешь умереть? Я не доставлю тебе такого удовольствия, шлюха. — И будто бы стало ещё холоднее… Но Тае не отворачивался. Ему хватало духу держать зрительный контакт, ведь он тоже не хотел доставлять ему удовольствие своим страхом. — Ты правда думал, что сбежишь с Дианой? От меня? От меня. Ты ещё больший идиот, чем я считал. И вот это недоразумение лежало в моей постели целых пять лет. Думаешь, я заинтересован в твоей смерти? Я слишком много вложил в это тело, чтобы оно стало таким привлекательным, и оно ещё может мне пригодиться. — Но это прозвучало куда страшнее: — Ты от меня никуда не денешься.

Чон вальяжно поднялся,подойдя к нему, и оценивающе задрал его подбородок, разочарованно вздохнув.

— Как две капли воды со своей матерью. Сумасшедшая шлюха.

Прилетела смачная оплеуха, а затем ещё одна, и Чон схватил его за волосы, откинув назад. Тае зачем-то стал ползти в противоположном от него направлении, но Чон дёрнул его за ногу обратно, из-за чего тот содрал подбородок, зажмурив глаза.

— Куда собрался? Не хочешь в гнёздышко? А как же наша любовь?

Чон навис над ним, пафосно выуживая ремень из шлёвок. Рядом стоял только Николас, истуканом обратившись к ним спиной. Делал вид, будто его здесь и нет. Тае сопротивлялся из последних сил, но не продержался и десяти секунд. Чон грубо сдёргивал с него тяжёлую мокрую куртку и худи, первый раз ударив по нежной чистой груди. Влажная кожа была более ранима, и красная полоса моментально проявилась. Затем он замахнулся снова, и снова, и стал наносить удары пряжкой, наконец, выбивая из него болезненные вопли. Последнее терпеть парень не мог и, хотя имел высокий болевой порог, начал извиваться ужом, уворачиваясь от ремня. Чонгук заткнул ему рот носовым платком, снова ударив, на сей раз мазнув по плечу.

— Шлюхам тоже больно? Соразмерно твоим поступкам.

Вдруг послышался вскрик со стороны двери, ведущей в дом. На пороге застыла мадам Го, в ужасе зажавшая рот ладонями. А на Чона налетел только что приехавший Миллер, отрезвляя увесистым ударом по лицу.

Дождь стих. Об образовавшиеся лужи ударялись остаточные капли. Не успел Чонгук ответить, как Алекс снова его приложил, тряся за воротник пальто.

— Приди в себя! Что ты делаешь?! Ты можешь контролировать себя! Ты можешь! Возьми себя в руки!

Чона перекосило, и он схватился за висок, а потом и за ухо, поправляя слуховой аппарат. Тем временем Миллер послал Николаса в дом с мадам Го. Попытался приподнять Тэхёна, накинув на него свой пиджак. Тот стал его отпихивать, постанывая при любом телодвижении. Всякие руки были ему противны.

— Как ты посмел предать меня из-за него? — закаркал очухавшийся Чон.

— Ты снова уподобляешься отцу. То, что он тебе изменил, — указав на Тае, — только твоя вина! Ты довёл его. Я предупреждал тебя десять лет назад. Я говорил тебе оставить мальчишку в покое! Ты должен был просто извиниться, чёрт возьми!

— А больше я ничего не должен? — очумев от заявления, Чон шокировано усмехнулся, вытерев кровь с лица. — Файя потеряла ребёнка!

— Риджин тоже теряла ребёнка!

— Какого чёрта, Алекс?..

— В чём проблема? Не помню, чтобы ты стирал себе лицо в кровь. Напомнить тебе, кто ещё терял твоего ребёнка?

— Заткнись, пока не поздно.

— Я всегда на твоей стороне, друг. Раз у тебя не хватает решимости, я сам подчищу за тобой, ведь я всегда это делаю. Чтобы мальчик не мучился… — Из-за спины тот достал пистолет. Увидев его, Тае бессильно всхлипнул, прижав к себе колени. Он думал, что спасён… Оказывается, он обречён. — Он не вернётся к нормальной жизни. Ты будешь мучить его, пока он не кончит, как его мать. Ты же знаешь, я сделаю это безболезненно. Это будет гуманно по отношению к нему после всего, что с ним произошло.

Чон изменился в лице, расправил плечи и неестественно широко распахнул глаза. Подался вперёд.

— Что ты несёшь?

— Я избавлю его от мучений и заодно тебя.

— Я спрашиваю, что ты несёшь?!

— Следовало поступить так ещё десять лет назад.

— Десять лет назад он был ребёнком!

— Разве тебя это волновало?

— Кто старое помянет… — угрожающе проговорил Чон, пристально следя за его руками. Миллер зарядил пистолет, направив его в сторону Тае, при этом наблюдая только за Чоном.

— Именно. Так давай избавимся от прошлого вместе.

Тае зажмурился, отчаянно и жалостливо застонав, покрепче закутавшись в пиджак своего убийцы.

Чонгук разъярённо вцепился в Алекса, пришпорив к стене, выбив пистолет.

— Не трогай его! Не смей его трогать!!!

Тае больше не слушал их крики, в бредовом состоянии накренившись в сторону и сорвавшись, как тот самый сухой лист со скрипучей ветви.

И снова побежал. И снова из последних сил, заручившись попутным ветром.

Со спины послышался вопль Чонгука, и он совершенно точно тронулся за ним следом.

— Тае!!! Стой, Тае! Тае!!!

Вмиг тёмный лес впустил его в свою обитель, окутав землистым, сырым запахом. Свежим-свежим… Дурманящим, древесным.

Из-под кроссовок вылетали комья земли и мха. Он ясно понимал только одно: бежать. Бежать, несмотря ни на что. Пока не кончится воздух в лёгких, пока не кончится сила в ногах, пока не кончится этот страшный сон. Вперёд, не переводя дыхание, не оглядываясь по сторонам. Это всё, что сейчас имеет значение.

Чья эта кровь? Дорогу размыло, ни черта не видно. Скользко, промозгло, ветер шальной. Страх бьётся в груди сто двадцать ударов в минуту. Нефтяные облака сгущаются, давят сверху, плывут по небосводу кучерявыми вихрами. Не так пугает темнота, взаправду — пугает то, что в ней.

За ней. Позади…

А пока быстрее! Не чувствуя крови в зубах.

Обещай, что не оглянешься…

Обещай.

Повторяет он сам себе, всё ещё слыша эхо своего имени.

В кармане одолженного пиджака разрывается телефон, вибрация отдаётся в висках, мелодия звучит как никогда тревожно. Не стоит сомневаться — за ним уже идут.

Нужно успеть. Где-то там финиш — воображаемая красная лента, — конец агонии. Впереди обязательно должен быть какой-то свет, иной дороги нет — он уже перешёл Рубикон.

Страх гонится за ним, тянется когтями, клубится сизым дымом в дурном предзнаменовании. Хочет устроить скачки? Пусть так. Кто доберётся первым… тому рассудок.

Спидометр пульса выжимает на полную. Столько лошадиных сил в нём нет.

Экран чужого телефона освещает сумрак леса. Прошло немало времени с тех пор, как он пользовался телефоном. Дрожащие пальцы жмут на «экстренный вызов». Ноги сводит судорогой, грудная клетка горит, изо рта вырывается сноп пламени. С такими забегами шутки плохи. И дай бог, если не взорвётся на полпути.

Десять жутких, бесконечно долгих гудков, односекундное шипение, признаки жизни на проводе. Шуршит голос диспетчера. Тэхён загнанно дышит в динамик, летит как пуля — триста метров в секунду, — это уже скорость звука. В таком случае услышат ли его? Поймут? Скоро сорвёт финишную ленту.

Скоро сорвёт крышу.

— Служба спасения, говорите.

Нужно запомнить человека, который его спасёт. Первого и единственного.

Мир двоится, а потом и множится калейдоскопом.Тут и там прыгают солнечные зайчики, планета стремительно крутится, небо алеет и воздух… кипит. Небо... не серое. Очень жарко. Разве не снег пролетает?

Эта безжалостная осень кончилась?

…Где он?

— Помогите…

Вон там конец. Он слышит звук мотора. Там трасса, там люди! Они его спасут!

Только не оглядывайся!

— Горит…

— Как вас зовут? Назовите ваш адрес.

Зубы бьются друг о друга. И ветру его не догнать. Свет слепит опухшие глаза, вырывая колючие слёзы.

— Не молчите! Вы ещё здесь?

Он у цели.

— Я горю…

Связь прервалась.

Телефон падает на землю, отлетая горящим экраном вниз.