Мамур

~~ Сухой остаток ~~

Покаты был со мной, моя галактика каким-то образом была в сохранности, а теперь она рассеивается, и я не могу собрать её.
Двое во Вселенной

После улицы ещё морозило щёки, и в салоне стало свежо. Николас по обыкновению портил погоду своей мордой кирпичом – у питбулей и то был вид приветливее.

Чонгук сидел с прикрытыми глазами в строгом чёрном пальто с аккуратно повязанным бордовым платком. Тае на него бесхитростно заглядывался. И думал он о том, как можно быть настолько притягательным, ничего не делая.

Тае тянется к нему через подлокотник, опустив ладонь в перчатке ему на колено. Начав его массажировать, незамысловатое прикосновение стало интимным. Оттого на Чонгуковых губах играет самодовольная усмешка, и он обхватывает его пальцы, согревая.

— Что за рыбий мех? – тихо спрашивает. Растерянно глянул на перчатку с меховой оторочкой. До Тае доходило с опозданием.

— Рыбий? Я думал это искусственный. Ой... – Чонгук насмешливо приоткрывает глаза. – Чёрт. У рыб же вообще нет меха.

— Хах... сама простота. Перчатки должны греть, а это чёрт-те что. Мне и перчатки тебе самому покупать?

Парень смущённо заулыбался, стоило Чонгуку сжать его пальцы. Грело уже то, что он замечает даже такие мелочи.

— Да не холодно же.

— Тогда не лезь греться.

Но Тае полез, дурачась и пялясь на него влюблёнными глазами...

...

Пора возвращаться в реальность.

— Не холодно...

Но вода остыла. И лава прошедшей истерики. Ах, вот он какой – последний день Помпеи...

Пора возвращаться в реальность.

Столько воды утекло. Сколько времени он уже лежит в этой ванне? Час, три, всю ночь?.. Неизвестно. Когда он разнёс всю квартиру, его накрыло. Ползком добравшись до ванны, с трудом забрался в неё в одежде. Стало только хуже. В воспалённый мозг лезли фантомы. Кровь, безжизненно повисшая с бортика рука... тёмная вода. Тайна, которую она унесла в слив. Это его вина... Чонгука вина. Ведь если всё то, что дед написал окажется правдой, то получается, у них с Чонгуком общий отец, и они... братья.

Мама наверняка знала.

Что ж... она тоже не святая.

— Шлюха, – с усмешкой в пустоту. Все слёзы вылились в реки, впали в океан, и внутри осталось лишь выжженное поле. – Дрянь. Не давала мне проходу... а сама... с отцом... пока мы спали за стеной...

Он никогда бы не подумал о чём-то подобном. Кто-то мог счесть странным переезд отца за дочерью в чужую страну, но ведь это не повод говорить об инцесте? Дедушка оставил свою супругу, работу, но это... ещё не повод. И то, что все эти годы он жил с дочерью под одной крышей и воспитывал её нагулянных от разных мужиков детей – ещё не являлось безнравственным поступком. И пусть кто-то со стороны мог посчитать их сожительство странным, но не Тае. Он ничего такого никогда не слышал, ведь после занятий его сразу сваливало в крепкий сон.

Подозревать родных в инцесте было неслыханной дикостью. Дедушка просто очень хороший отец и у него большое сердце – так и должно было быть. Да... большое сердце. Извращенца. В сердце Тае хранился маленький осколок обиды за то, что он не отчитывал мать за её невыносимый характер и равнодушие. А он её просто слепо и извращённо любил. Просто.

Он не может этого принять. Отцы не должны растлевать своих детей. Это ненормальная любовь. Это даже не любовь... Это преступление. Да, да… Тае не может этого принять...

Дед умер, забрал тайны с собой, но зачем-то оставил блокнот. Зачем его сохранила мама? Только они втроём могли его прочесть. Даже будучи прахом, они спустили курок в его груди.

В конце концов, стало совсем хреново. Голова и так нещадно раскалывалась, в глазах двоилось, а от холодной воды застучали зубы. С трудом найдя силы и желание вылезать из ванны, помутнённое сознание сыграло с ним злую шутку. В реке полно омутов, а скользкий кафель весьма коварен. Ожидаемо поскользнувшись, он снёс тумбочку и зеркало, и упал коленями на осколки, взвыв от боли. Ранее не чувствовал физической боли? Так вот почувствуй. Вбери её всю.

Горячие слёзы снова хлынули по обветренным щекам. В крови были и ладони, и колени. Он содрогался в рыданиях как маленький, упавший с велосипеда и ждущий, что кто-нибудь услышит его вопли и пожалеет. Но квартира была пуста и разрушена – в точности, как его внутренний мир.

В данный момент ему были нужны объятия только одного человека, но отныне он больше не мог на них положиться. Всё кончено. Теперь окончательно.

Как то, что началось со лжи, можно назвать любовной историей?

Перед глазами снова начало темнеть.

Без памяти очутившись в разгромленной спальне, он нашёл разбитый телефон. Повезло, что ещё работал, бедолага, покрывшись паутиной трещин и зияя дырами по краям из-за вывалившихся осколков.

Тае не посмел набрать Хунхэ. Она будет в шоке, расстроится, может, даже испугается от его вида и того погрома, что он учинил. Ему казалось, что этот звонок пошатнёт её заслуженное счастье. Ей ни к чему эти проблемы. И тогда он наткнулся на свеженький номер. Чимина. У него тоже хватает своих проблем, но... Наверное, только тот, кто сам знает, что такое конец света, может ему помочь.

***

— Я же, блять, не медик.

Чимин, точно бригада скорой помощи, быстро среагировал на вызов и примчался уже через полчаса с пакетом из аптеки. Несмотря на возмущения, отчего-то всё равно помогал.

Помог снять тяжёлую влажную одежду и обработал порезы. Тае распластался в коридоре бесформенной развалиной, жаль, совсем не графской. По вискам безмолвно катились слёзы. Его лихорадило. Выглядел он так, словно вот-вот испустит дух.

— Сколько ты пролежал в ванне?

— Не знаю.

— Пил что-нибудь?

— Там... бутылка чего-то... чёрт...

— Я про таблетки.

— Ничего нет.

Из-за слов «ничего нет» его снова бросило в слёзы и жар. Теперь, когда рядом материализовался настоящий человек, как никогда захотелось выплакаться ему в жилетку.

— Мне так плохо... Всё болит здесь... – стонуще изворачиваясь, положил руку на грудь. – Я не хочу жить... – с надрывом. – Мне больно... Мне очень плохо. Что мне выпить? Что мне поможет? – И схватил его за руку, как будто у Чимина за пазухой было спрятано чудо-средство, которое спасёт его от распада.

— Не реви, а то в башке что-нибудь лопнет, и точно сдохнешь. – Из всех предполагаемых спасателей Чимин был самым строгим. Не ему плакаться на жизнь. – Что случилось?

Соглашение о неразглашении? К чёрту. Он не сможет удержать это в себе.

— Он мой брат... Чонгук мой брат! А... дед... с моей матерью... у них была связь. Секс. Понимаешь? С дочерью...

Даже Чимина проняло.

— Я бы л-лучше... убил себя... чем тронул свою дочь... так. Там. Я-я бы свою Диану... никогда... Дочку... Как можно?..

— Секунду. У тебя есть дочь? – Тае зажмурился и снова горько залился. – Пиздец, – подытожил. – Не вой, Дюран. Серьёзно. Возьми себя в руки. У тебя дочка, ты же сам сказал.

— Дочка... Диана. Моя... Она совсем малышка. Моя дочь. И Чонгука. Это получается, он – её дядя? – И истерично засмеялся. – А мне старший брат! Вот скажи: больше было некого трахать?

Чимин с каждой секундой выглядел всё мрачнее. Может, злился, потому что его это всё достало. Тае этого уже не замечал. Чимин взял его телефон, пролистав список контактов. Он ясно понимал, что в одиночку с этим не справится. Вызывать скорую психиатрической помощи не решился. Да в принципе плохо представлял, что делать с этим телом. Сейчас это было просто тело.

Обнаружив контакт «Алекс Миллер Служба безопасности», набрал по данному номеру.

На том конце недолго заставили слушать гудки.

— Мистер Дюран?

— Не угадал.

***

Первым приехал Ларкин, заставший картину маслом на кухонном полу. Грязно выругавшись, подняв Тае на руки, уже с тревогой у него спросил: «Братишка, ты чего удумал?» Перетащив его на кровать, дал ему успокоительное. Тае быстро уснул.

Миллер пожаловал только часа через два. Чимин уже мог убраться восвояси, скинув безумца на охранника, однако до сих пор оставался в квартире и чего-то ждал. Пока никто ничего не понимал. Чон должен был прилететь только к вечеру, потому до его приезда следовало разобраться в случившемся.

Так как Чимин единственный, кто застал Тэхёна в более-менее вменяемом состоянии, Миллер начал допрос с него.

— Дюрану надо в клинику. Он не в адеквате. Хата разгромлена. Надеюсь, вы понимаете, что делаете. Он сказал, что не хочет жить. Пусть этот Чон здесь не появляется в ближайшие дни.

— Мистер... как вас?

— Вселенная, блять. Чимин. Можно не выкать, терпеть этого не могу.

— Как скажешь, Чимин. Тае что-нибудь говорил?

— Не знаю, насколько ты осведомлён – начальник службы безопасности – но думаю, ты та ещё крыса, так что должен всё знать.

На изумлённом лице Миллера повесилась улыбка.

— Так меня ещё не называли.

— Это я ещё выбирал слова.

— Это ты ещё выбирал? – усмехнувшись.

— О да. Как-то же надо обозвать скота, покрывающего извращенца? Из того, что я понял: Дюран с Чоном братья. Ну что, «крыса» – это ещё мягко сказано?

Миллер тотчас прикрыл глаза, сильно нахмурившись – так, что пролегли глубокие морщины.

— Спасибо, Чимин, теперь мне всё ясно. – Отвечать грубостью на грубость не в его стиле. К тому же выглядел он неважно. Не переспрашивал, не уточнял – значит, точно был в курсе всего. – Итак... Чимин... Чимин. Я тебя вспомнил: ты из Юнивёрсал. Всё, что ты сегодня увидел и услышал, должно остаться между нами. Или мне придётся помочь тебе это забыть. Хорошо подумай. Тае нельзя рассказывать что-либо о мистере Чоне посторонним, для этого он подписывал соглашение. Никто ничего не узнает, если ты будешь молчать. Обо всём остальном я позабочусь.

— О чём ты позаботишься? У вас, у богатых, всё так просто. Ни совести, ни стыда – словом, ничего лишнего. Говоришь, Дюрану нельзя болтать? То есть Чон реально может его сейчас ещё и засудить? Да вы реально скоты. Я пришёл его задницу спасать, а мне за это угрожают. Не заткнусь, прибьёшь? Дерзай. У меня ВИЧ, считай, сделаешь мне одолжение.

Миллер посмотрел с укоризной.

— Никто не собирается тебя убирать, успокойся. Твоё дело маленькое, Чимин – молчать. Произошло недоразумение, и мы его мирно разрешим. Тебе спасибо за помощь. Я рад, что ты позвонил именно мне.

— Да я грёбаный ангел. Но я останусь здесь, пока Дюран не придёт в себя. Не хочу потом... сожалеть о чём-то.

— Хорошо. Так даже будет лучше. Тае тебе доверяет.

***

Он проснулся поздно ночью и долго лежал без движения. Ни одной эмоции.Ни слёз. Ни желаний. Ничего не хотелось, кроме что одного – не быть. Не чувствовать той боли, прорастающей раковой опухолью во всём теле. Её, эту боль, уже ничем не вырежешь. Слишком поздно.

Существует одна метафора бродвейского шоу. Значит так: в зале сидит публика, она эмоционально вовлечена в театральное действо, а за кулисами дежурят рабочие сцены, которые безучастны к спектаклю – они лишь участвуют в техническом его осуществлении. Тае – та самая рабочая сцена, безучастная к чему-либо вообще. Театральное действо так разыгралось, что сбежалась полчище лжецов.

И самый главный актёр уже занял место за кафедрой.

Первое, что он увидел по пробуждению – это высокую фигуру у окна, обрамлённую сизым светом. Дыхание спёрло. Сонливость как смыло ледяной водой. Он узнает этот силуэт из тысячи. И лучше бы здесь столпилась тысяча, чем он один...

Не стоило звонить Чимину. Мог перетерпеть, ничего бы не случилось. Чимин, как некстати, удачно выбирает номера. Поэтому здесь и сейчас, развёрнутый к нему спиной, стоял мистер Чон собственной персоной.

Поспешил на вызов, пока всё свежо.

Тае снова зажмурился, скрутившись под пледом и обнаружив ещё одно пренеприятнейшее известие – он абсолютно гол. Самый страшный кошмар. Быть беззащитным не только морально, но ещё и физически... прямо сейчас. Он так и не оделся после ванны, а потом сознание от него ускользнуло.

Ну как же жаль, что Чимин позвал на подмогу не ту бригаду...

— Я знаю, что ты не спишь.

Тае дёрнулся. Вмиг стало зябко, неуютно в собственном теле. Натянув плед до самого подбородка, выстроил между ними хоть какую-то преграду.

За окном завывал студёный октябрьский ветер. Как всё вовремя... А обещали тепло. Прогноз погоды всегда врёт – плохое настроение всегда ему сопутствует.Или всё наоборот?

— Предвещая твой вопрос, скажу сразу: я не собирался ничего рассказывать. Ты бы не понял, что я сейчас и наблюдаю.

— Уйди, – придушенно.

Чонгук наконец развернулся к нему, нацепив это раздражающее мёртвое выражение. Ростовая фигура самообладания. Хотел бы Тае иметь такую суперспособность. Но в этом он на... брата? ...непохож.

Губы боялись произносить это слово вслух.

— Как я понял, ты копался в вещах деда и нашёл блокнот. Что он писал? Мне надо знать, что за чем пояснять.

— Чтобы снова соврать.

— Твой дед не знал всего.

Резкая вспышка агрессии – и в Чона полетел тот самый блокнот.

— Ну так сам прочти!

— Теперь ты так со мной? – осуждающе. – Будешь оскорблять, налетать с кулаками? Но всё это мы уже проходили.

— Есть предел твоему лицемерию?

— Да, я не святой. Для тебя это новость? Я люблю тебя, и ты это знаешь, поэтому, пусть ты сейчас и зол, всё равно меня слушаешь. А теперь ответь мне: какая разница, как я о тебе узнал? В сухом остатке – мы оба счастливы.

— Рассказывай правду или уходи, – дерзновенно спокойно. Спокойствие на спокойствие – даёт минус. Минус настроению Чона.

— Не уверен, что сейчас подходящее время.

— Ещё десять лет подождать?

Тот недовольно повёл плечами, сунув руки в карманы брюк. Чон возвышался над ним, давил своей аурой, и, как бы Тае ни пытался взвалить на него вину, в конечном счёте именно он чувствовал себя слабым.

— Значит, ты знаешь, как давно всё началось. Что ещё? – В ответ ему полетел красноречивый озлобленный взгляд. Тае не собирался идти на контакт. Сегодня он требовательный слушатель. – Хорошо, делай вид, что ненавидишь меня. С чего начать? Как ты уже догадался, впервые я встретил тебя не в колумбарии. Я бы никогда не обратил на тебя внимания просто так. Знаю, звучит неприятно, но ты хотел правды. Меня окружает много красивых людей, и ты должен понимать, что одной внешности мало, чтобы меня заинтересовать. Тем более я бы никогда не стал тратить время на пустые переписки. Ну а в колумбарии вообще странно кого-то себе присматривать, согласись. Но я сказал то, во что бы ты с большей вероятностью поверил: ты ведь периодически ходил к дедушке, и я сказал, что увидел тебя в марте, а в марте у него день рождения – то есть я бы не прогадал. На этот раз я допустил ошибку, не изучив блокнот. Поторопился. Я же не читаю по-французски. Александр написал, кто твой отец? Для достоверности озвучу – это Чон Суман. – И сердце отстукивает судейским молотком. – Ну что, полегчало? Ты же не стремился его найти. Он тебя бросил. Он предал тебя ещё до твоего рождения. Радуйся, что тебя вырастил дед.

— Без тебя разберусь, чему мне радоваться. Дальше, – так же грубо. Чонгук не выносил подобного тона, но по случаю допустил справедливое исключение.

— Перед смертью отец назвал вашу фамилию, соответственно для того, чтобы я привёл его ребёнка. Но я плохой сын и не стал исполнять последнюю волю умирающего. А ребёнка нашёл – это ты.

Поражало, с каким хладнокровием он говорил о своём отце. Об их отце. Тае вовек не сдался этот родитель, но само обстоятельство... Чонгук мог, но не дал случиться встрече – вот это гораздо сильнее злило. Кем он себя возомнил? Господом Богом?

— Ни разу за четырнадцать лет у него не появилось желания повидаться с тобой. Он никак не помогал вам финансово, и его не интересовало твоё будущее. Просто прихоть, знаешь, как – «увидеть Париж и умереть». Его не заботило, что будет чувствовать ребёнок, впервые встретивший родного отца и сразу его потерявший. Ты мечтал о таком воссоединении? Алексу не составило труда вас найти. И вот ты сейчас сидишь напротив меня – злой и расстроенный, а ведь этого можно было избежать, не заделайся твой дед архивариусом.

— Я не мечтал об отце. Но о тебе я тоже не мечтал. Какого чёрта тебе от меня было нужно?

— Я нанёс вам визит.

— Дальше.

— Планировал забрать тебя.

— С какой стати?

— Потому что мог.

— Что ты мог?! – Быстро вспыхнув, скоро заставил себя успокоиться. Агрессия мешала здраво мыслить. – Мой дед чего-то боялся: чего? Ты хотел понянчиться со мной? Сомневаюсь. Твой отец нагулял меня, изменил твоей матери, значит ты должен был ненавидеть меня.

— Не совсем так. Я не ненавидел тебя, ты же ни в чём не виноват. Отец всегда гулял, твоя мать не была исключительной. Но я никогда не слышал, чтобы у него от любовниц были дети. Ты первый на моей памяти. И я захотел забрать тебя в нашу семью.

— Ты лжёшь, – непоколебимо уверенный в своей правоте. – Ты опять лжёшь! Ты бы никогда не забрал меня просто так. Я не идиот. Тебе ничего не мешает трахать меня сейчас, значит, и тогда бы не помешало?!

— Важно лишь то, что я ничего не сделал тогда.

Но не отрицал... Он не отрицал.

Лицо опалило жаром. Тае стало очень душно и, в целом, дурно. Так плохо, будто нагадили прямо в душу.

— Ты... да ты грёбаный педофил! Серьёзно? Ты правда собирался?..

— Остановись. Ты не поймёшь меня. Я бы зацепился за любую возможность унизить отца, и тут подворачиваешься ты – его частичка, его продолжение. Он же буквально натравил меня на тебя. Ведь понятно, что я не стал бы прыгать возле него, исполняя его прихоти. Это правда, сперва я преследовал нехорошие цели, но за мысли ещё не судили. По итогу я тебя не обидел. О чём сейчас говорить?

— И что, по-твоему, теперь всё нормально? Мне сказать «спасибо»?

— А что сейчас в твоей жизни ненормально? Мои мотивы давно изменились. Я дождался твоего совершеннолетия. Что ужасного?

— Мы же братья, ублюдок! Чего ты дождался? Как ты вообще посмел меня касаться?! Я же твой брат! Брат!

— Вот об этом я и хотел... – начал было он, но Тае перебил.

— Больше ни слова. Убирайся. Видеть тебя больше не могу.

— Однако, это тоже ложь – ты же видишь, значит можешь. И дай мне договорить. Как ты думаешь, откуда у вас были деньги после смерти Александра? Я кормил всю твою семью и в первую очередь я заботился о тебе. Говорить «спасибо» не надо, но возьми во внимание этот момент.

— Я сказал тебе убираться!

— Действительно был уговор, что я вернусь за тобой по достижении совершеннолетия, – упорно продолжал проливать свет на события десятилетней давности. – За столько лет ожидания я наверняка мог оставить затею, но ты с каждым годом хорошел, и это подогревало мой интерес. В шестнадцать ты уже выглядел созревшим юношей, поэтому не суди меня за то, что я тебя захотел.

— Заткнись!

— Повторяю, ты подрос, созрел – это не преступление. Я знал, что ты закрытый мальчик, поэтому сначала стал твоим другом. Если тебе станет легче: мне было тяжело столько лет сдерживаться.

У слушавшего намокли глаза, и он в отчаянии приложил ладонь ко лбу, точно придерживая вдруг потяжелевшую голову.

— Вот ублюдок. Моя мать... из-за тебя...

— Я не причастен к её смерти и не виноват в смерти твоего дедушки или сестры. Подумай сам: никто из твоих родственников не был для меня помехой, я бы смог заставить их молчать любыми другими способами, помимо убийства. И, Тае, я не настолько жесток. С Михён, думаю, тема давно закрыта. Если бы ты считал, что я заказал её убийство, ты бы не лёг со мной в постель, я прав? А последние годы ты был со мной счастлив. Что касается твоей матери: она была больна и слаба, поэтому ушла. И если бы она так о тебе волновалась, то не бросила бы. На меня. Ну и, в конце концов, она не была идеалом – ты ничего не потерял. Давай будем откровенны, тебе лишь не даёт покоя, что она так с тобой поступила в твой день рождения.

— Да она же рехнулась, потому что меня собрался трахать брат!

— Не знаю, в курсе ли ты, но твоя мама и дед...

— Я уже знаю!

— Знаешь. Тогда ты должен понимать, что у неё были проблемы с психикой.

— И ты решил, что с моей психикой можно так же... – надломленно. – Если для тебя всё это нормально, то для меня – нет... Между нами всё кончено. Я сделаю ДНК-тест. И если... если ты не оставишь меня в покое, я...

— Что? Подашь на меня в суд? Ты же не услышал главного. К счастью или к сожалению – я не твой брат: ни сродный, ни двоюродный, ни какой-либо ещё.

Тревожная пауза. Мгновения пугающего прозрения. Недоверие. Стадии принятия. Отрицание? Гнев... «Скажи правду? Просто больше не ври...» – торг.

— Как это?..

Депрессия. И всё за считанные секунды.

— Я действительно считаю Сумана своим отцом, потому что он участвовал в моём воспитании, но мы не кровные родственники. Твоя семья этого не знала.

Тае совершенно запутался в своих чувствах, безнадёжно опрокинув голову на ладони.

— Врёшь...

— Кощунственно о таком врать.

И всё-таки он поднял замутнённый взгляд. Как жаль, что взгляд напротив казался неподдельно искренним.

— И кто же твой отец?

— А это к тебе уже не имеет никакого отношения.

— Я всё равно сделаю тест.

— Пожалуйста. Мы не родственники. Косвенно я воспитывал тебя, содержал твою семью, следил за твоей безопасностью, и делаю всё то же самое сейчас, поэтому я не вижу причин для твоей глубокой обиды.

— Да уйди же! Меня тошнит от тебя... Если бы я всё знал… я бы никогда с тобой не связался...

— Кто знает? Ты расстроен, тебе нужно время. Подумай обо всём, остынь. Между нами ничего не кончено. Ты же всегда сначала горячишься. Не надо.

— Я не собираюсь и дальше жить в твоём придуманном мире.

Чонгук двинулся по направлению двери, не совершая поползновений. Сделай он к нему хоть шаг, Тае бы точно дал волю кулакам.

— Да? Сам скажешь об этом Диане или мне передать?

Ярость застила обзор.

Всё приводило в ужас. И всё было ужасно.

***

Ещё одну ночь он провёл в своей квартире, теперь ставшей царством хаоса. Чимин всё ещё оставался рядом, хотя его об этом никто не просил. Тае от всего отказывался, бездвижно валяясь на постели, попахивая мертвечиной. Потому что так он себя чувствовал – мёртвым изнутри. Хотелось не быть. «Ах, вот что она чувствовала», – вспоминал покончившую с собой мать. Глупо ставить её в пример, но он уже не мог отделаться от мысли, что она ушла за успокоением, и он тоже захотел обезбол. Вряд ли таблетки, оказывающие временное действие, могли залатать душевные раны.

Чон сказал, что в сухом остатке они вдвоём счастливы, и только это имеет значение. Но в сухом остатке: он – сын человека, которого Чонгук ненавидит. Которого есть, за что ненавидеть. И в этом остатке дед и мать уходят друг за другом, будто не желая видеть, чем всё это закончится для Тае.

Если бы десять лет назад Чонгук не появился и не выставил чудовищные требования, сейчас бы у Тае не было причин винить его во всех смертях. Если бы он не заврался, если бы не был столь циничен, если бы... И, если бы дед до сих пор был жив, всё могло бы сложиться по-другому? А если бы была жива мать, она сберегла бы его от ошибки? «Тщетная предосторожность» – его первый спектакль в Юнивёрсал, или по-другому он ещё называется – «Плохо присмотренная дочь». Всё было тщетно. Мать, в конце концов, сдалась и действительно вверила его в эти опасные руки.

Если бы всю свою жизнь она выбирала правильных мужчин, то её дети...

Если бы – условие, выполнение которого невозможно.

Он опустошён, раздавлен, унижен. Чонгук заботился о нём? Растил, чтобы подложить под себя – нужно называть вещи своими именами. Если апеллировать к законодательству, то его не за что нарекать педофилом: возраст сексуального согласия – тринадцать лет. Вопрос: было бы это согласие у того четырнадцатилетнего Тае? И ещё более важно: требовалось ли Чону это согласие?

Дед писал, что нужно правильно задавать вопросы.Тогда так: почему Чон решил подождать его аж пять лет? «Я не насилую несовершеннолетних». Но хотел?

Он когда-нибудь был по-настоящему свободен? Уход от Чонгука на несколько месяцев с натяжкой можно было наречь свободой. Чонгук ведь правильно заметил – это он позволил уйти. Всю жизнь у Тае был только мнимый выбор. На самом деле он никогда не принадлежал самому себе. Сначала – деду – любителю инцеста; потом – планировавшему вендетту ещё одному извращенцу. Тут бы с ума не сойти, а Чонгук говорит, что ему нужно всего лишь остыть и подумать.

Остыть и подумать...

Теперь нужно думать только о том, как от него уйти и жить дальше. По прошлому опыту известно, что, уходя, он оставляет половину себя, но в этот раз по ощущениям будет намного больше.

***

На следующий же день приехал Миллер и всех размёл. Первым делом он вытряхнул Тае из кровати, заставив одеваться. Потом на кухне выяснял отношения с проблемным «ангелом», утверждающим, что Дюрану надо не домой, а в больничку полечить нервы.

Изрядно вымотавшись, наконец, даже у Миллера сдали нервы, и он вызвал двух телохранителей, оставив на них снова обезумевшего Дюрана. Можно было только гадать, откуда в этом истощённом теле нашлось столько сил, чтобы и проклятья изрыгать, и кулаками махать, и ногами отбиваться.Хорошо хоть Миллеру не пришлось вытаскивать на руках спесивого дружка, которого он всё же выволакивал из квартиры, крепко вцепившись в плечо. Даже если бы Чимин не сказал о своей болезни, Миллер сам бы вскоре достал его подноготную. И он достал и узнал много печальных фактов из его биографии, а потому заставил себя обращаться с ним понежнее.

Тае выдернули из машины, потому что по собственной воле выходить из неё он не хотел. Смотря на родной дом, на некогда любимый участок – большой и облагороженный, с новенькой детской площадкой, высокими деревьями и насыщенно-зелёным газоном, ему стало ещё гаже на душе. Он любил свой тихий мир и теперь, когда он развалился подобно карточному домику, всё, что было ему дорого, приносило мучения.

Ещё несколько дней назад он был здесь счастлив. Но больше не будет.

Ему навстречу вывели Диану, тепло укутанную в комбинезон и шапку с помпоном. И вдобавок ко всему на плечи упал стыд. Жалея себя все эти дни, он не звонил ей, чтобы пожелать сладких снов, и даже толком о ней не думал, глубоко погружённый в свою собственную трагедию... Такой себе отец.

Увидев папу, Диана, а за ней и Ураган с Харбином, побежала к нему, наскучавшись, повиснув на шее. Тае зажмурился, подняв её на руки и с любовью прижав к себе. Совесть добивала лежачего, и он из последних сил держался, чтобы не разрыдаться перед няней. Сейчас было не время и не место, да и прогулка хорошо проветрила голову.

По дому ещё летали бабочки, словно он отсюда не уходил и не было тех мучительных дней в ужасном «похмелье» осознания.

Только когда Диана уснула, он направился в гардеробную собирать вещи. Голова была пустая. Куда идти? С чего начинать? Как теперь жить? Ни на один вопрос не находилось ответа. Но он сразу для себя решил, что не вернётся в квартиру. Ни в этом доме, ни там ему уже не будет житься спокойно. Он нуждался в кардинальной смене обстановки. Но больше всего он боялся этой смены и всей той громады ответственности, что за ней последует. Никто и не сомневается, что его отсюда просто так не отпустят – значит, ему придётся прилагать усилия. Но к нему он больше не вернётся. А что прощать? Чон ни за что не просит прощения. Он всего лишь «сделал ошибку, не проверив блокнот»...

Может, случайно, может, не совсем, но забирая с прикроватной тумбочки свои вещи, Тае неаккуратно задел стоящую на ней шкатулку – тот самый белый рояль с танцующим на нём балеруном. Дребезг сломанной шкатулки ещё долго звенел в ушах. Хрупкая вещица была не виновата, что её подарили в самый ужасный день в году. Тогда ведь ему исполнилось девятнадцать...

«Доброе утро, Тае. Оно должно быть добрым в твой особенный день. Мне бы хотелось поздравить тебя лично, но я сдерживаю обещание».

Жмурясь, он собрал разлетевшиеся части и выкинул. Если уж он с такой болью расстался с подарком, что будет, расстанься он с любимым человеком? Их отношения разбиты как эта шкатулка, только не получится с той же лёгкостью выкинуть обломки в корзину. А жаль. Для кого-то человек – это вещь: его наденут, покрасуются и в итоге выкинут без сожалений. Но с обычными вещами всё же проще – они не умеют плакать.

За эти годы у него скопилось достаточно ненужного, но памятного хлама. Что-то он сразу выбрасывал в мусорный пакет, остальное кидал в чемоданы, полностью вычищая спальню от своего духа. Заблаговременно подсуетился, спрятав свой паспорт и карточки. Даже вспомнил про свою заначку, когда-то давно спрятанную в балетной комнате. В чрезвычайном случае она может ему пригодиться.

Уставший, злой, он выкидывал чемоданы к лестнице, с воинственным видом двинувшись в детскую. На грохот сумок сбежались мадам Го и Чен, и, если первая смерила чемоданы неодобрительным взглядом, то няня подстреленной птахой полетела за ним. Её ведь никто не ставил в известность, что мистер Дюран съезжает вместе с ребёнком.

— Положи вещи, – впервые за долгое время со стальными нотками в голосе процедила мадам Го. Она верой и правдой служила Чону и то, что делалось против него, расценивалось ею как оскорбление.

Она-то и вызвала охрану, и поставила безопасника в известность. Немного погодя от босса поступило распоряжение: Дюрана под ключ, к ребёнку не подпускать.

***

В карцере звенела тишина. Тае не буйствовал, теперь уже нет. Он стал выжидать и размышлять. Не только у Чонгука были рычаги давления, которыми он обвязывал Тае годами. Но также и у Тае имелись козыри, и надо сказать – Чонгук сам их предоставил. Тае – собственник этого дома и квартиры, а главное – генетический отец Дианы, что значится и по документам. У Чона нет на неё никаких прав. В конце концов Чон устанет жить в условиях непрекращающихся военных действий и отпустит его. Держаться больше не за что. А отпустив их, уж точно не усложнит ему жизнь. Что бы между ними ни происходило, Чонгук никогда не причинит Диане вред.

С гулкими мыслями, гуляющими в бездонной голове, он таки дождался Чона под покровом ночи. Тот был ни зол, ни весел – не более, чем уставшим и неизменно собранным. Как-то он обмолвился, что не может во всём преуспевать и ещё и воевать с ним. Наверное, всем и каждому хочется приходить домой, где можно расслабиться. Тае прекрасно его понимает в этом стремлении, но не понимает в другом.

Быстрый, как ветер, спокойный, как лес, свирепый, как огонь, неподвижный, как гора*... это всё о Чонгуке. С ним страшно только вначале. Больно только в конце.

И они снова, как днём ранее, столкнулись в одной комнате: и Тае снова был на постели, и Чонгук на безопасном от него расстоянии с заготовленной речью.

— Можешь объяснить, что сегодня было? – размеренно, без надменного упрёка. Тае не торопился отвечать и не отпускал зрительного контакта, даже не дёрнулся, когда Чонгук, решивший, что усыпил его бдительность, обошёл кровать и опустился перед ним на колени – такой весь с обнажённой душой (на деле обманчиво расстёгнутой лишь на одну пуговицу). – Ты можешь спать в этой комнате, я не буду заставлять тебя ложиться со мной. Мы же договорились, что у тебя будет время успокоиться.

— Мы не договаривались, это ты так решил, – в его мирной тональности.

— Хорошо, я. Я обеспечу тебя всем, что тебе необходимо для отдыха, но ты должен оставаться рядом со мной и нашим ребёнком.

Тае чуть не рассмеялся! Его снова пытаются купить. Да ладно, Чонгук изначально его купил и инвестировал в него, как во вклад до востребования.

— Я хочу новую квартиру.

На долю секунды Чона перекосило. Он был щедр – и это правда, но не терпел борзения.

Тае хотел вывести его из равновесия. Как во французской пословице: «À la guerre comme à la guerre».* На войне как на войне.

— А чем тебе не нравится старая?

Не «да, конечно», а создание видимости конструктивного диалога.

— Просто хочу. Ты же сказал, что всем обеспечишь.

— Не замечал за тобой интереса к дорогим покупкам.

— Значит, нет?

— Нет.

Имело смысл продолжить провокацию, но как некстати пробудилась совесть. Чонгук же опустил ладонь на его колено – горячую... Открыто, пронзительно заглянул в глаза, снова пытаясь обернуть ситуацию в свою сторону.

— Ну же, птенчик, я знаю, что ты не меркантильный и не наглый. Подумай, чего бы тебе хотелось.Я хочу тебя порадовать. Что насчёт поездки в Париж? – Увидеть его и умереть? Тогда нет, придётся отказаться... – Только ты и Диана. – …Ради неё. – Просто скажи, чего ты хочешь?

Это был его шанс!

Тае подыграл, хотя внутри него взрывались пушки, и чуть подался вперёд. Казалось, сейчас протянет руку и прижмётся ею к его щеке, и айсберг, выросший между ними за столь короткие сроки, растает. Но Чонгук забыл: на поверхности – лишь верхушка, он – тот самый Титаник.

— Уйти.

...И Тае залепил ему звонкую пощёчину, отчего того аж отнесло. В следующую секунду на него уставился уже разъярённый зверь, сжавший кулак. Но не ответил. Поднялся, на сей раз удостоив Тае презрением и ничем более.

— Прощаю в последний раз.

— Не стоит, – с усмешкой отвечает тот, поднимаясь следом. – Мне твоё прощение, – чётко проговаривая каждое слово, – твоя забота – даром не нужны. Я не вернусь. Никогда. Если до тебя ещё не дошло, то скоро ты в этом убедишься.

Чон вскинул бровь, оторопев от гонора. Он ещё наивно хотел верить, что они решат всё по-хорошему, но настрой Тае говорил об обратном.

— Не бросай мне вызов, это как минимум глупо.

— Это ты мне говоришь про глупость? Проверь голову. У тебя явно не все дома, раз ты думаешь, что у нас всё ещё может быть. Но сначала ты оплатишь тест-ДНК. Потом я продам квартиру и куплю другую. И если тебе важна дочь, то ты будешь ей помогать. Ты же так любишь содержать чужих детей.

Лицо Чона потемнело, губы сжались. Это было метко.

— Кто тебе сказал, что ты можешь распоряжаться моими деньгами? Продолжишь в том же духе, не выйдешь даже из этой комнаты.

— Выйду. Долго ты меня тут не продержишь. Диана – моя, у тебя нет никаких прав. Я уйду отсюда только с ней! И учти, хотя мы и не кровные родственники, я всё равно могу подать на тебя в суд.

— А что предъявишь? Я тебя насиловал? Ну, один разок ты не возбудился, но я тебя не порвал. А самое главное, у тебя нет доказательств, что ты сын Чон Сумана. У меня нет биоматериала отца, и его близких родственников тоже не осталось. Тебе попросту не с чем проводить анализ.

— Но... прах?

— Я развеял его на пути в Окпо сразу после похорон.

— Так ты подстраховался. Ты просто нечто... Это чтобы я не смог претендовать на наследство?

— Конечно, я задумывался об этом, но первопричина не в тебе. Понимаешь ли, твой отец был не самым достойным человеком.

— Допустим, всё так. Но я всё ещё являюсь собственником этого дома. Ты не сможешь меня выписать. Но я смогу выставить его на продажу. Мне бы не хотелось этого делать, но, если ты не оставишь мне выбора...

Чон сделал поистине испуганное лицо, но буквально следом его исказила высокомерная усмешка.

— Трепещу от страха. – Тае опешил. – Ты кем себя возомнил? Это не у тебя есть дом – у тебя есть я, а уже у меня – дом, квартира и всё остальное. Это я оплачиваю твою учёбу и это я помог тебе с заработком – ты в одночасье всего лишишься. С Дианой будет сложнее, но, поверь мне, я смогу её забрать, и ты будешь ползать у меня в ногах, прося с ней встречи. Это мне бы не хотелось доходить до крайности. Не стоит объявлять мне войну.

Тае крепко сцепил зубы, обратив на него взгляд полный ненависти и отвращения.

— Ты пришёл в мой дом, – отрывисто и свирепо, – и разрушил мою семью. Их смерть на твоей совести, что бы ты ни говорил. И, когда я остался один, ты втёрся ко мне в доверие, ты тешил своё самолюбие. Трахая меня, ты мстил ему. Ты же видел его во мне? Он тоже говорил тебе, что ты без него никто, что ты ничего не стоишь? …Хах, да? Ты унижаешь меня его словами и получаешь от этого удовольствие. Ты, трус, признай это!

На Чона снова опустилась маска непроницаемости. Лишь из худших побуждений Тае мечтал её разбить.

— Ты не прав.

И всё?

С правдой не поспоришь.

— Тебе нечем возразить... Представь, если бы то же самое хотели сделать с твоим четырнадцатилетним сыном... Что бы ты сделал с тем человеком?

В этот момент они оба думали об одном и том же.

— Я бы его убил. – Тае зажмурился. – Но твой дед так не смог. И всё же… ты будешь со мной.