Мамур

           ~~ Украденное серые ~~

— Ну и какой он, конец света? — спросил у него Бальдабью.
— Невидимый.
Алессандро Барикко. Шёлк

И не только Диана радовала своими маленькими-большими достижениями. После четырнадцатилетия у Йена сломался голос, и неожиданно за июнь он вымахал аж на пять сантиметров. А к августу – был Тае на уровне глаз. Очевидно, ростом он пойдёт в отца, в котором ни много ни мало умещалось сто восемьдесят два сантиметра. Мало того, что этот ныне незнакомый теперь парень пугал своим громким басом (который Тае по-дружески называл лаем), так ещё и тряс макушкой на одном с ним уровне. Он стал самым высоким учеником во всей параллели. Можно с уверенностью сказать, что и самым симпатичным. Детская припухлость сменилась подростковой худобой и скуластостью. А Тае с недавних пор подвергался нападкам (разумеется, в шуточной форме) по поводу роста: мол, он – лилипут среди двух Гулливеров. Раньше времени возмужавшему подростку со взрывом гормонов хотелось «почесать» своё эго, а Чонгук ему в этом пособничал.«Гулливеры» разграничивали безобидный стёб и оскорбления, так что Тае им ещё и подыгрывал, позволяя себя дразнить. Это было так похоже на весёлое семейное времяпровождение.

Тае не так уж давно перешагнул рубеж взросления и понимал, что у парня сейчас сложный период эмоциональных качелей: от «я самый крутой» до «моя жизнь бессмысленна» – одно неправильно подобранное слово.

Ко всему прочему, Йен начал по-другому стричься, оставляя косую чёлку. А также он сменил гардероб, полностью проигнорировав вкусы отца в этом вопросе. Чон хотел с пелёнок привить ему классический стиль, но новоиспечённый подросток ударился в современные модные тенденции. Поэтому его крутые кеды, джинсы, толстовки и джинсовки с принтами по достоинству мог оценить лишь Тае, показывающий ему большой палец всякий раз, как встречал его не в школьной форме.

Так все говорят, и так оно и работает – оглянуться не успели, ребёнок вырос. Он стал более закрытым, неразговорчивым, помешанным на внешности и меньше слушающим отца. Чонгук не ругался, но, когда они с сыном открывали спор, с высокомерным видом его выслушивал. Это в его духе, он так же вёл себя с Тае. Ещё потом вставлял: «Мы выслушали твоё мнение, а теперь послушай меня...» В целом, наблюдать за стычками отца и сына было интересно.

Из последнего: они не сошлись во мнениях, когда Йен отказался ехать с ними в отпуск на летних каникулах.

— Молодой человек, а вы когда успели так наездиться, что зажрались?

— У меня много учёбы. Съездите втроём.

— Учёба? А имя у учёбы есть?

— Да при чём тут это?

— Я понял. И что, ты хочешь с ней гулять на каникулах? У вас уже было?

— С кем «с ней»?! Нет у меня никого!

— Если бы мне в четырнадцать предложили съездить в Новую Зеландию или девчонку, я бы уже паковал чемоданы.

— Пап, всё не так, – упорствовал парень, искренне негодуя.

— Код от нашей квартиры ты знаешь. Извини, но в этом доме гостиничных номеров не будет. О предохранении я тебя предупреждал.

Йен покраснел, смущённо бросив взгляд в сторону Тае.

— Не собираюсь я ни с кем спать! В классе все девчонки странные. С ними теперь заговорить лишний раз нельзя.

— Понаблюдай за старшеклассницами.

— Не, – отмахнулся. – Они говорят, что нам – в смысле всем парням – нужен только секс.

— От некоторых глупых девочек действительно нужно только одно. Услышал ключевое слово? – Йен кивнул. Чонгук перестал жевать, с прищуром глянув на него. До чего-то додумался. – Вы же недавно ездили на экскурсию. Там ты вкусил взрослую жизнь?

— Ничего я не вкушал.

— А что так невесело? Не успел поверить своему счастью, как уже всё закончилось?

Тае почувствовал себя лишним, потому незаметно ретировался под предлогом что-то обсудить с мадам Чен.

— И зачем ты при Тае поднял эту тему? – незамедлительно возмутился парень.

— Мы начали с поездки. Я хотел, чтобы тебе стало стыдно. Девочки никуда не денутся, поверь. Намного интереснее путешествовать. И мне не нравится тебя уговаривать.

— Я подумал, что вам с Тае захочется побыть вдвоём...

— Заботливо с твоей стороны. Но твоё присутствие нам никак не помешает. Тае хорошо к тебе относится – мне казалось, ты тоже это понимаешь.

— Понимаю. Но вы при мне даже за руки не держитесь, как будто не вместе. А так у вас будет четыре дня наедине.

— Складно стелешь. Я почти поверил. Так и с кем ты переспал?

— Ни с кем я не спал! – вспыхнул тот в очередной раз. – Ладно, всё. Извини, я частично соврал: одна девчонка меня поцеловала и теперь постоянно мне звонит. Она мне не нравится... Просто... Ну, ты всё и так понял. Но я не врал, что хочу дать вам время побыть с Тае наедине. А Диану на мадам Чен и мадам Го оставьте. Я тоже буду за ней приглядывать.

Чонгук довольно кивнул.

— Насчёт Дианы мы ещё не решили. Ну а ты оставайся.Я не сомневаюсь в тебе, только сохраняй благоразумие.

Йен, как и прежде, обратил на него взгляд полный благоговения, видя в его лице авторитет и доверие, наконец, приглушив свои разбушевавшиеся гормоны.

***

Сквозь плотные шторы едва просачивались яркие летние лучи августовского утра. Проспал. Вот только осознание запаздывало. Сперва Тае сладко зевнул, потянулся, сместив руку на вторую сторону кровати – и только нащупав пустоту, встрепенулся. А ведь он хотел первым поздравить!

Как всё-таки было приятно вылезать из нормальной кровати, а не того модного «матраса», который нравился Чонгуку. Диана поспособствовала тому, чтобы испорченный «матрас» вынесли на помойку, а уже Тае – в выборе нового лежбища. Но удобная высокая кровать не отменяла того факта, что он проспал. Так он думал, пока не посмотрел на часы. Ещё не было семи. Диана, скорее всего, уже проснулась. Куда в такую рань в свой выходной соскочил именинник – загадка.

Галопом умывшись и одевшись, первым делом заскочил в детскую, по пути заглянув и к Йену. Хоть один человек в доме ещё спал, как все нормальные люди в воскресенье в семь утра. Дочка уже бодрствовала, лёжа в кроватке. Только заприметив папу, сразу завозилась, вставая и нетерпеливо протягивая ручки.

— Папа!

В её лексиконе всё ещё ограниченный запас слов. Чаще, чем что-либо ещё, она говорит только слово «папа». «Ена» – на втором месте, а за ними «нана» (няня), «дада» (это у неё дядя Алекс) и «тата» – все странные женщины, которых она встречала. Слова «мама» она не знала.

Наласкавшись с Дианой и передав её няне, Тае таки отправился на поиски именинника. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что тот закрылся в кабинете. Стоит туда заглянуть – не прогадает.

И точно. Чон стоял к нему спиной – лицом к окну, разговаривая по телефону на китайском. Никак иначе он услышал стук двери и топот босых ступней по полу. Тае самовольно остался, так ещё и прижался к нему, обняв его за талию и закрутив носом в ещё влажном затылке.

Чонгук накрыл его руки своей. Тае давно не устраивал проказы. Самое время? О да. Просунул ладонь ему под резинку штанов. Как кстати на нём не оказывается боксеров. Его тело пышет жаром, и Тае от него, как свеча от горящей свечи, крадёт огонька на фитиль – и вспыхивает.

Чонгук хлопнул его по бедру, но не торопил прогонять, а значит, не очень-то был против.

Тае хотелось подурачиться как влюблённому дурачку, и он позволил себе под свои тихие смешки и полапать его за задницу, и расцеловать голую спину, и даже потеребить соски – в то время как Чон то и дело ловил шаловливые ручки. Тэхён всячески мешал и заигрывал, начав покусывать его плечи и тыкаться в шею. Непослушные котята делают точно так же. Он сам млел от игривости момента. Ему хотелось прижиматься к нему, слушать его хриплый от возбуждения голос, плавиться от пронзительного взгляда, покоряться от любого его прикосновения... Как и всегда. Сносило крышу всего лишь от запаха его горячего тела с приятной отдушкой геля для душа. И чем дольше он просто дышал им, тем сильнее хотел ощутить его внутри...

Наконец, телефонный разговор закончился, и Чон крепко пережал его запястье, ещё не поворачиваясь лицом.

— Будешь так делать – получишь кое-чем по губам. – Тае зарделся.

— Как делать? Так? Или так?

— Садись, покажу.

Разулыбавшись, он снова поцеловал его в шею.

— С днём рождения, Мур.

Чонгукова грудная клетка опустилась – видимо, усмехнулся он на радостях. Или изумлённо выдохнул. Это интимное обращение давно не витало в воздухе.

— А я думал, с чего бы такие нежности с утра пораньше. И где мой подарок?

— Я хотел подарить вечером.

Сегодня Чону исполнилось сорок – такую дату нельзя просто пролистнуть.

— Я пошутил. Ты же знаешь, что мне не нужны подарки. Это я люблю их дарить.

— Я считаю иначе.

— Да ты что, – иронично. И развернулся к нему, обхватив Тае за щеку. – Лучше потрать свои деньги на себя или Диану.На мои деньги ты тоже не сможешь купить мне то, чего я хочу. Тебе не нужно таким образом доказывать свою любовь.

— Я понимаю, но всё равно... Мне же хочется сделать тебе приятное, пусть даже это будет что-то символическое.

Чон довольно растянул губы.

— Ты всегда можешь сделать мне приятно этим... – Дотронулся до губ. – Этим... – До рук. – И этим. – С особым удовольствием смял упругую ягодицу, не убирая с неё ладонь. – На правах старика хочу сегодня пофилонить. Постараешься за двоих?

Без лишних слов Тае отвёл его к дивану, опустившись на колени. Потому лишь, что ему не было всё равно, он хотел доставить ему больше удовольствия. Так что избавив его от штанов, начал покрывать поцелуями его колени, бёдра. Потёрся о них щекой, преданно заглянув в глаза. Чонгук пошире расставил ноги, поощрительно поглаживая его по подбородку. Тае ластился и о его руку, маня своей распахнутой игривостью. Спокойная сила влекла его, делая таким.

— Хороший мальчик, – возбудившись, Чонгук заговорил с хрипотцой. – Начни с пальцев. Покажи, как ты умеешь.

Тот выдержал волнительную паузу, прежде чем неуверенно обхватил два его пальца. Чонгук тем временем неторопливо водил по своему вставшему члену, вскоре насадив уже на него.

— Хочу сегодня растянуть удовольствие. Постарайся для меня.

Откинувшись на спинку, прикрыл глаза, наслаждаясь процессом. За годы их отношений Тае отлично овладел этим мастерством и делал именно так, как ему это нравилось. На самом деле, всё лучше, когда у обоих есть чувства. Сейчас он полностью под него настроен, как инструмент под музыканта.

Чону нравилось заканчивать самому – на лицо, лучше около губ или на щеку – а потом поддевать сперму на палец и давать ему всё слизать. Заалевшие губы, белёсые капли в уголке – впечатляющий вид. Если бы Тае подобное не нравилось, у него бы не расплывалось влажное пятно на белье. Он сам любил вставать перед ним на колени.

И ещё Чонгуку дико нравилось, когда он вёл себя дерзко и нетерпеливо. Прямо сейчас Тае сел верхом, уже избавившись от нижней части одежды и принципов, щедро сплюнув себе на ладонь, и стал неприлично поскуливать, трясь о его головку своим сокровенным местечком. Искренний, взлохмаченный, ручной...

— Подожди немного, я же только кончил. Надо восстановиться.

— Не хочу ждать.

...И такой желанный.

***

День рождения Чонгук проводил с семьями директоров и партнёрами на пленэре. Он избегал подобные мероприятия, но в виду того, что это был не просто день рождения, а юбилей – и юбилей солидного возраста, по статусу ему полагалось провести его официально. Тае не присутствовал на том вечере по понятной причине. Пусть их отношения у многих были на слуху расхожей сплетней, официального им подтверждения не было. «Украшение» Чонгука упокоилось с миром, и все охотней воспринимали его в качестве завидного вдовца, нежели клеймимого содомита. Хотя в мире денег и всеядных охотниц за перспективами, мало кого отворачивали специфические вкусы. Проверено. Как известно, слухами земля полнится, однако дочерей директоров не останавливали ни некогда семейный статус, ни слух про его нынешнее мужеложство. По нему не скажешь. Чон мужественный, породистый скакун – такого каждой хочется в собственный загон.

Праздник прошёл в загородном отеле, там же все остались до утра, и да – Тае плохо спал той ночью. Против воли в его голову лезли неприятные сцены приятного продолжения за закрытыми дверями номера. И, хотя Йен тоже был в том отеле, как и Миллер, это никак не усыпляло бдительность. Файя с мужем также откликнулись на приглашение, но как раз она и не представляла угрозы. Чонгук мог быть с кем угодно... Для него не составило бы труда не попасться Йену, а никто другой Тае бы не донёс. Он допускал мысль, что для Чонгука короткие интрижки на одну ночь даже не являлись изменой. Тае даже додумал, как бы он стал перед ним оправдываться: «Ты у меня для любви, остальные ничего не значат». Но не это самое тошнотворное. Худшее – это та ясность, с которой он понимал, что, узнай он об измене, не побежал бы собирать чемоданы в ту же минуту... Так что затошнило бы его наверняка от самого себя...

Мнительность, недоверие – вот в чём они схожи. Тае не мог сомкнуть глаз до четырёх часов утра. Не удержался и отправил будто бы невзначай: «Как дела?» – чтобы хоть как-то себя успокоить. Неизвестно, что хуже: то, что Чонгук почему-то не спит рано утром или то, что спит (то есть, возможно, прямо в эту секунду с кем-то).

Ответ пришел быстро: «Пью кофе, а не изменяю. Спи». Только это позволило больной голове расслабиться. И перед тем, как закрыть глаза, Тае вдогонку написал: «Долго не могу уснуть без тебя».

***

Рассматривая пачку снимков Дианы, Тае отбирал самые удачные для альбома. Дочери было всего лишь полтора годика, а снимков уже накопилось столько, будто ей уже все десять. Всё потому, что маленькие дети очаровательны, и каждый момент их жизни по-особенному ценен, а всевозможные перлы хочется запечатлеть. Тае не откладывал фотоаппарат далеко.

Они не справляли Пэкиль – празднество в честь ста дней со дня рождения, потому что на тот момент Диана ещё лежала в больнице. Но на Толь – то есть на один годик они сделали всё по правилам. По старинным корейским обычаям считалось, что если ребёнок не умер в течение ста дней, то будет жить. А некоторые старики утверждали, что на сотый день у дитя зарождается душа, формируясь к первой годовщине. Вот первая годовщина и считается одним из важных событий в жизни, сравнимым по важности только с шестидесятилетием. В этот день принято накрывать стол, на который обязательно ставятся: три чашки отбитого хлеба, чашки гороха, фасоли и риса, книга, карандаш, ножницы, нитка, иголка и деньги. Тае поздно спохватился с организацией Толь, потому детский ханбок пришлось купить в магазине, хотя мадам Чен хотела обратиться в ателье. В Толь приглашают всех родственников и друзей. Их же список гостей был невелик.

К слову говоря, Чонгук, будучи чистокровным корейцем, был холоден к старинным традициям, а потому не выражал заинтересованности в организации праздника. Ему было достаточно рождественских посиделок в узком семейном кругу. Фома неверующий не изменял себе.

Китайские родственники остались за бортом. Файя не изъявляла желания знакомиться с чужим ребёнком. Тае был этому только рад. Но расстраивался Йен. Для него все родственники были равны, тем более что Тае он принял. Натянутые отношения отца с бабушкой и так не радовали, а тут ещё добавилась враждебность тёти к Дюранам.

С истечением времени Чонгук стал лояльнее к тёще. Он так же не желал видеть её в своём доме, но разрешил Йену летать в Пекин одному. И уже позже, в сентябре, парень в обществе тёти и бабушки съездил в Сингапур.

А между тем на первую годовщину Диана выбрала со столика иголку. Хоть Чонгук и не признавал эту традицию, справедливости ради стоит уточнить, что иголка символизировала будущее лидерство ребёнка, а также то, что он будет остёр на язык.

...Фотография маленькой Дианы в разноцветном ханбоке отправилась в альбом.

Тае продолжил ворошить шкатулку памяти, рассматривая снимки. Так вспомнил и своё детство. Дед с матерью не впитали корейский дух; отчим же уезжал по праздникам к родителям. Мама не делала и не собирала фото детей. То, что имелось, было заснято дедом. Как раз при продаже старой квартиры Тае попросил забрать коробку с его вещами, где хранилось всё самое ценное.

Помнится, Чонгук обещал как-нибудь показать свою мать. Стало интересно заглянуть в его детство. Вела ли она детский альбом?

— Да, маленький альбом был, – ответил Чонгук, когда они уже готовились ко сну.

— Почему ты её не показываешь? Не рассказываешь ни о чём. В твоём детстве всё было так плохо?..

Надо полагать, Чон не ожидал, что разговор сведётся к воспоминаниям о былом, оттого замешкался.

— У меня есть пара фотографий в кабинете. Принести? – мастерски ушёл от ответа.

В тусклом освещении ночника Тае в руки попал старый снимок, на котором застыл маленький мальчик с мамой. На первый взгляд Чонгуку было лет двенадцать.

— Здесь мне десять, – сухо пояснил, будто считав его мысли.

— А выглядишь старше.

Хмурый, нет... злой взгляд накидывал ребёнку возраст. Чонгук был в футболке явно с чужого плеча. Неулыбчивый, дикий зверёныш. Присев на корточки и обняв его, позади выглядывала милая девушка с тёплой улыбкой. Дадэ.

— А твоя мама выглядит юно. – Чонгук, как и на фотографии, мрачно уставился на снимок. – Вы не очень похожи.

— Верно.

— Ты всегда был таким серьёзным господином? – Тае попытался разрядить обстановку. Идея вытянуть на откровение уже не казалась такой заманчивой. Чонгук так и смотрел на самого себя пристально и почему-то напряжённо, будто был уже не здесь. – Прости. Если ты не хочешь говорить о прошлом, давай не будем.

— У этой фотографии особая история. Знаешь, есть такие вещи, которые тебе вроде бы не нравятся, но ты непостижимым образом их любишь – то же я испытываю к этому снимку. – Вот только нахлынувшая траурность стремительно сменилась на беззаботность. – ...Серьёзным господином? Конечно. На мне будущее корейского судостроения – я уже отрабатывал свой фирменный взгляд.

— А что за история? – пропустив мимо ушей всё ниже сказанное.

— Тебе её знать необязательно.

Поверх старого снимка легли более поздние фотографии Дадэ, одну из которых Тае видел в телефоне Йена. Там она стояла вполоборота во всём белом на фоне яркого света и песка. Ивет – она же мама Тае, сильно сдала с годами, а после смерти деда состарилась за него, но Дадэ годы были нипочём. Гордая, изящная, нежная и твёрдая, магнетически красивая. Такие женщины становятся чьей-то болезнью.

— Йен рассказал, что у неё был магазин шёлковых платков. Ты их распродал или?..

— Арендую контейнер под склад – там все её вещи, платки в том числе.

— Тот платок... Помнишь, ты когда-то дарил мне?

«Китай славится своим шёлком. Кажется, ты любишь украшать свою шею?»

Тот удовлетворённо кивнул.

— Угадал. Какой ты умный, – поддразнил его.

— А почему именно её?

— А почему нет? Ты же должен понимать, что для меня это многое значит. Как и ты.

В груди сплёлся тугой клубок из тревоги и сожаления, и Тае потянуло прижаться к его плечу, а ещё лучше напроситься в объятия. И сбросить с себя липкую вуаль чужого прошлого.

Он наяву чувствовал холод того шейного платка.

***

В один из выходных Тае вышел на свежий воздух с Дианой. В это время Чонгук с Йеном застряли около «майбаха», собравшись прокатиться только вдвоём.

Началось всё с того, что Йену запотело обучиться вождению. Чонгук отклонил его запрос, посчитав, что ему ещё рано. А парень, ни будь дураком, взял отца на слабо: «Ты сто лет не садился за руль, тебе самому надо учиться». И отлично спровоцировал этим: «Ты вообще когда-нибудь один-то ездил?»

— Естественно, и продолжительное время, – ответил ему Чонгук.

— Ну это когда было. Ты уже забыл.

— Мне не семьдесят лет.

Йен прыснул. И они пошли в гараж. Тае повёл Диану следом за ними. Завидев брата, она указала на него пальцем, посмотрев на папу.

— Ена!

— Йен. А кем тебе приходится этот высокий мальчик? – обратился к ней подошедший Чонгук. Обсуждаемый Йен расплылся в улыбке, потому что маленькая сестрёнка вызывала в нём трепет и умиление.

— Ена.

— Скажи: мой брат.

Диана зажевала губу, глянув на брата исподлобья. Она ещё не хотела разговаривать, ограничиваясь парочкой обиходных слов.

— Сколько Йену годиков? – Она показала один пальчик. Чонгук растаял, тепло усмехнувшись, и подхватил её на руки. – Это тебе один. А Йен уже большой – ему четырнадцать. Смотри: пять пальчиков, ещё пять пальчиков и ещё четыре – вот как много. – Показывал на её руке и в конце поцеловал ладошку.

Папа с дочкой глянули на брата, и, когда тот показал язык, Диана сразу сделалась довольной щекастой девчушкой, спрятавшей голову у папы на груди, чтобы снова украдкой глянуть на Йена.

— Дияна, – говорит она, исковеркав своё же имя. – Та папа. – «Там папа», – указывая на Тае. – Лацтацка, – ткнула пальцем в Чонгука, обратившись к нему его же «ласточкой». – Мой Ена.

Никто не сдержал улыбки.

— Ай, какая молодец. Кто твой любимый папа? Папа Чонгук, да? Скажи: да. Покачай головкой. – Диана ненадолго застыла, но всё-таки кивнула. Чонгук самодовольно глянул на Тае. – Конечно, это я.

Помурлыкав с дочерью, он всё-таки сел за руль. Тае не удержался от шпильки, поучаствовав в высмеивании его навыка вождения.

— Ещё не поздно отказаться от затеи, и Йен тебя не засмеёт.

— Когда ты ещё под стол пешком ходил, я уже ездил на грузовике. – И сказал Йену: – А тебя ещё даже в проекте не было.

Тае с Йеном обменялись смешками. Машина плавно выехала со двора, и водитель на прощание эффектно помахал из открытого окна.

***

Хунхэ снова позвала Тае на светское мероприятие среди самых известных людей Кореи. С её слов, это был банкет по случаю презентации какого-то журнала. Она легко получила приглашение благодаря предприимчивому балетмейстеру, которого с удовольствием всюду зазывали. Соджун, к слову говоря, на дух не переносил их китайского балетмейстера по той простой причине, что он был замечен в оказывании знаков внимания Хунхэ. Чего и удивляться: по сравнению со взрослым успешным китайцем Соджун чувствовал себя несостоявшимся зелёным мальчишкой. Тае не наблюдал каких-то высоких чувств у Хуана Имоу – скорее, то была обыкновенная похоть. Хунхэ роскошная, спору нет, и на неё многие заглядываются. Но! Несколько лет ухаживаний наконец дали свои плоды – Соджун добился её! И, хотя ревновать было глупо, потому как Хунхэ уже не в том ветреном возрасте, чтобы бегать от одного к другому, но и не ревновать не получалось.

Тае было известно, что они часто остаются друг у друга на ночь. Соджун с серьёзными намерениями строит далекоидущие планы, на перспективу рассматривая суррогатное материнство. Хунхэ ровесница Чонгука, поэтому позднее материнство снится ей только что в кошмарах. Её отец, тот, что долго тянул Тахру на себе, живущий в Нью-Йорке, очень хочет внуков и никаких денег не пожалеет на лучших врачей. Она поделилась с Тае своим страхом забеременеть, потому что в её случае риски были высоки. Что ей делать, если на ранних сроках у плода обнаружится хромосомная патология?

На день рождения Хунхэ они пили у неё на квартире, и она разоткровенничалась. Рассказала про выкидыш на шестом месяце в двадцать пять, и что потом год не могла прийти в себя. Поделилась и своими романами. Забеременела, как ни странно, от своего коллеги по труппе. После выкидыша они спешно и некрасиво разбежались, а утешил её какой-то денежный поклонник. В общем и целом, счастливого союза она так и не построила, и замаячивший на горизонте Соджун на порядок её младше уж точно не рассматривался в кандидаты на замужество. А оно вон как всё вышло.

Можно сказать, Хунхэ стала для Тае именно тем недостающим звеном в его жизни, по которому у него болела душа. Они были меньше, чем друзья, но больше, чем партнёры по бизнесу. Чонгук говорил, что их дружба априори невозможна, ведь слишком большая разница в возрасте и статусе. Однако, это им не мешало близко общаться. Под действием градусов и Тае поделился, чего ему стоил нынешний мир и покой в отношениях. Хунхэ не обласкала Чона добрым словом, но дала понять, что иного не ожидала.

Потом Хунхэ достала из закромов пачку тонких сигарет, и Тае подумал, что впервые за долгое время отпускает себя, не боясь последствий.

Ну а в конце октября Хунхэ с Соджуном съехались. Любовь любовью, но ключевую роль сыграл банальный фактор растрачивания денег впустую. Они постоянно ночуют друг у друга, так зачем переплачивать за аренду квартиры? Родители Соджуна не одобряли его выбор спутницы, и, будучи людьми консервативными, как и большинство корейцев старшего поколения, осудили сожительство до брака. Тем не менее они съехались, и Тае точно может сказать, что заметил у неё новое кольцо, что уже говорило о многом.

Возвращаясь к теме банкета, Тае долго и муторно вёл переговоры с Чонгуком, чтобы получить разрешение. Ругаться было никак нельзя, но и бесконечно прятаться от всего мира он больше не мог. Но он и не услышал ничего нового: Чонгук не собирался его ни сопровождать, ни отпускать одного. Замкнутый круг. Теперь при любом удобном случае Чон взывал к семье, долгу и ответственности. Не то чтобы Тае не отвечал этим критериям...

Немного повздорив, оба остались при своём, и Тае в кои-то веки его ослушался, пойдя на тот злополучный банкет. Только вместо Ларкина Чон отправил с ним другого телохранителя – видимо, для пущей уверенности. Телохранителя-то и не пустили в выставочный зал в арт-центре, оставив того куковать на этаже. Тем лучше. Постоянный контроль, честно, выматывал, пусть и давно стал привычным.

Тае не изменял себе, потому из классики на нём был лишь пиджак, ведь именно джинсы и футболка – его визитная карточка. Он не переживал насчёт дресс-кода, потому что как такового его здесь не было. Разношёрстная элита, как и он, была в чём попало.

Прохаживался он с Хунхэ и Хуаном. Его познакомили с корифеями журналистики и некоторыми восходящими звёздами. Тае часто встречал знаменитостей, так что относился к ним ровно.

Когда в поле зрения попало знакомое лицо, он инертно дёрнулся, приостановившись. Подумалось, мерещится. Ан нет. В метрах десяти от него вполоборота стоял печально известный мистер Мун Хун, притормозивший у очередной картины. Эта встреча не была ожидаемой, да только удивился он не из-за Муна, а из-за его спутницы, точнее – их дуэту. Она держала его за локоть. Такая знакомая она, узнаваемая со спины.

Первая, о ком он услышал, переступив порог балетного зала Юнивёрсал. Любимица дьявола и редкостная стерва.

Госпожа Мон. Мон Жыин.

...А с какой прожжённой философией Мун зарекался, что всем интрижкам предпочтёт семью. «Я люблю свою жену. И всегда буду к ней возвращаться. Ты, Жыин, любая другая – просто секс на стороне». Вот что тут поистине смешно!

Раньше он не позволял себе выводить на публику своих любовников. Значит, она уже не просто. Своего мнения не меняют лишь глупцы и мертвецы. И даже Мун Хун не смог противостоять судьбе. Или то была любовь?.. Сколько лет, сколько зим.

Всегда. Никогда. Люблю. Самые лживые зароки...

Будто в замедленной съёмке Мун не спеша поднял голову, чуть развернулся, следом лениво подняв глаза и бегло глянув по сторонам, прежде чем упёрся осмысленным взглядом в застывшего Дюрана.

«Маленькая шлюшка».

Тае так хотелось расхохотаться ему в лицо. Сколько раз в разговоре с ним он упоминал Жыин и не получал ответа? И чего теперь стоили его слова про семью? Надо признать, всё, что он говорил – не стоило ни гроша. И с этим человеком Тае имел один маленький секрет.

— Собрались как-то вампир, вурдалак и упырь – с целью поспорить, кто лучше сосёт. Как мы видим, победила госпожа Мон.

Тае дёрнулся в сторону, изумлённо вытаращившись на субтильного диктора, трансформировавшегося точно из воздуха.

— Ты?..

Бритвенный взгляд, прилизанные волосы, ядовитый оскал – так выглядит ВИЧ-позитивная муза сатиры.

— Поцелуй меня в пачку, француз.

Француз откровенно выпал, ошалело разглядывая бывшего коллегу. Дико разобрал интерес, как он, как давно в Корее и... что теперь происходит в его жизни. В жизни Тае за эти годы произошли глобальные перемены. Наверняка и у него.

— Привет, – наконец, выдавил. Первичный шок ещё не сошёл. Чимин усмехнулся, тоже в свою очередь не скрывая наблюдательности.

— Тахра Шоу... Красиво звучит. Рекламу с твоим участием видел. – Снова хмыкнул. – Мистер Чон тебе к лицу.

Зоркость глаза, точность мысли. Бог сарказма. И Тае умеет в самоиронию, но только улыбка не лезет. Не ожидал, что они ещё когда-нибудь встретятся. Сегодня прям день «неожиданий». Возможно, больше и не хотел. Их ничего не связывало, но у этой связи был горький привкус.

— Да, я всё ещё с ним, – мрачно отозвался он. – А ты?.. Что здесь делаешь?

— Одухотворяюсь. Что, по мне не видно?

Дюран не решился бы спросить в лоб, как он пережил возвращение из Израиля, но, раз стоит тут, то как-то справился.

За маской шута, как Чимин того ни скрывал, виднелся разлом. Даже не так, нет... Его улыбка и напоминала зигзагообразную трещину.

— Давно в Корее?

— Год там, значит, здесь три. Вон того старпёра видишь? – взглядом указав в сторону. Тае заметил невысокого, дородного мужчину. Кого-то он ему напоминал. Наверняка видел где-то по телевизору. Мужчина в этот момент с кем-то беседовал, весёленько скалясь. – Он не со мной, – хохотнув. – А ты уже уши развесил. Я же не Мун Хун – приходить сюда со своим старьём, – тонко и, как всегда, ядовито. – Ты лучше скажи, где твой антиквариат? Или он по таким злачным местам не ходит?

— Не ходит. Ты что-нибудь знаешь о Муне? Он развёлся?

— Был такой слушок. Она же тоже была в браке, ребёнка вот родила. Я почти не сомневаюсь, что от Муна. Ну прям Монтекки и Капулетти.

Тае погрузился в раздумья. На плечи навалилась усталость. Анекдот про вурдалаков и упырей напрямую относился к Чимину, ведь он являлся самым что ни на есть энергетическим вампиром. В его обществе Тае почувствовал себя выжатым, хотя за весь день не сделал ничего энергозатратного. Истоки произрастали в Чиминовом «статусе». С тех пор, как Тае о нём прознал, так и есть – между ними выросла невидимая преграда. Один никогда не поймёт другого, потому что они мыслят разными категориями.

Жизнь людей делится на два периода: «по часам» и «по таймеру». Жить по часам – это считать время от рождения. А вот по таймеру – значит, со знанием проживать отрезок времени до смерти. Все хотят быть бессмертными, и жизнь «по часам» представляется им именно так: не зная свой предел, живёшь без оглядки, и кажется, что впереди вечность, а горизонт так же далёк и нереален, как и собственный «зе энд».

Чимин рано узнал о своём диагнозе и быстро начал лечение, что значит – у него есть все шансы на продолжительную жизнь. Нельзя ставить на себе крест, но, по всей видимости, Чимин давно отнёс себя к периоду «таймера». Затяжная депрессия налицо. И, к сожалению, как бы Тае ни хотел чем-нибудь ему помочь, будет уместно процитировать слова Мун Хуна: «Я тебе не Ангел-хранитель, не папа, не друг...» Так чем он может ему помочь?

Пропустив какой-то вопрос, Тае неожиданно не только для Чимина, но и для самого себя предложил переместиться в кофейню на первом этаже. Чимин кивнул и усмехнулся.

— Так очевидно, что мне не хватает общения?

Видно, как его вылизанный образ трещал по швам, и сквозь трещины пробивалась мглистая боль. А может, Тае просто хотел увидеть то, чего нет.

— Ты хороший парень, Дюран, – хлопнул его по плечу, – но мне не нужна жилетка. Могу оставить свой номер. Если будет желание, ещё пересечёмся.

***

Этим же днём, но часами позднее, нетерпеливо дожидаясь Чонгука в кабинете, он так его и не подловил. Тот приехал в одиннадцатом часу, и, повидавшись с детьми, направился сразу в спальню. Чон на самом деле выглядел уставшим. Диана вцепилась в него мёртвой хваткой, хотя сама уже спала на ходу, но никак не хотела расставаться с папой, которого не видела целый день.

— Пойдём спать, малыш. – Спокойно, с расстановкой и ласково Чонгук с ней говорил. – Уже все птички и игрушки давно спят, а ты ещё нет.

Диана отрицательно замотала головой, сонно моргая. Тае пришёл на помощь, забирая ребёнка, чтобы уложить её, но она начала хныкать, просясь обратно к Чонгуку.

— Папа завтра к тебе придёт, – уже успокаивал Тае. Её даже не пришлось убаюкивать, она быстро уснула у него на руках.

Уложив её, он стремительно отправился за Чонгуком, обнаружив его в гардеробной, обессиленно развязывающего галстук.

— Много дел? Я ждал тебя. Хочешь, наберу ванну? – откинув его руки, стал его раздевать. Чонгук не сопротивлялся.

— Одни идиоты сегодня вымотали мне все нервы. Я в душ и спать. – Что-то вспомнив, добавил: – Зачем ждал? За банкет хотел выслужиться?

Сама проницательность. Отчасти прав. История с этой презентацией изначально вызывала у него антипатию. Тае хотел убедиться, что он не злится, ну и по ходу дела, если всё же дуркует, предпринять меры. А он тут пришёл еле живой.

— Хотел рассказать, как сходил.

— Не хочу знать.

И голый пошёл в ванную, а Тэхён за ним, придержав дверцу душевой.

— Вымыть тебя?

Чон скептично изогнул брови.

— Иди спать. Я не злюсь.

— Я просто соскучился, – дотошничал Тае. В конце концов, Чонгук закрылся, а тот вернулся в спальню. Но не сдал позиции. Вместо домашнего надел его сегодняшнюю рубашку на голое тело, забравшись на его половину кровати, дурашливо прикинувшись спящим. Настроение было поприставать к любимому.

Чонгук тяжело вздохнул, откинув с него одеяло.

— Тае, я не шучу. Двигайся. Я спать.

Тот ещё перед душем снял аппараты, сейчас они лежали в подзаряднике. Тае как раз собрался завалить этого зверя, предварительно напав на уши. Таким образом, он поднялся на кровати, прильнув к нему и поцеловав в холодный кончик уха.

— Мур... Мур-мур.

Чонгук непредвиденно резко шлёпнул его по ягодице.

— Отбой, котик. Ты же не хочешь, чтобы я уснул в процессе?

Тае довольно посмеивался.

— Слушайте, дяденька, кто ещё будет вас так уламывать?

Чонгук со смешком прикрыл глаза и завалил его, дёрнув за ногу.

— Твой дяденька ещё хоть куда, так что, уверен, найдутся желающие.

— Я им расскажу, что у тебя уже не встаёт.

В глазах так и читалось полыхнувшее «сучонок». Однако, Чон взял себя в руки, с силой его сдвинув, забравшись под одеяло. Следом Тае забрался ему под бок, нежно целуя в грудь.

Чонгук выключил свет, с закрытыми глазами поглаживая его по подбородку.

— Сохрани желание до утра. Я тебя пораньше разбужу и тоже буду лезть.

— Тебе понравилось, что я надел твою рубашку?

— Конечно.

— И всё?..

— Да, это сексуально. Всё нужно озвучивать?

Неугомонно ёрзав, он желал с ним ещё немного поговорить. Свалила любовная лихорадка. Или её нехватка.

— Поцелуй меня перед сном.

Чонгук отвечал уже вяло и глухо.

— Утром поцелую.

В конце концов, Тае лёг повыше, обняв его за голову, поглаживая висок. Как и Диану, его не пришлось убаюкивать. Морщины на лице разгладились, выражение лица стало безмятежным, а Чонгук – таким слабым в его руках.

— Comment agir, ô coeur volé?.. – тихо заласкал под ухом на своём соблазнительном языке одно красивое стихотворение – «Украденное сердце».

За окном проплывали вангоговские вихры Звёздной ночи.

***

На день рождения Тае Чонгуку пришлось уехать, но за него поздравила мадам Го, передав букет. Чуть позже он позвонил ему и, красиво поздравив, попросил заглянуть в кабинет. На кресле-качалке обнаружилась большого размера коробка, которую по Чонгуковой инструкции следовало открыть где угодно, но только не в кабинете. Прихватив с собой сонную, надувшую губы Диану, он обосновался в гостиной. Атласная лента спустилась к стопам, и, открыв коробку, Тае испуганно вскрикнул. Из коробки вылетели... тропические бабочки.

Диана не то что не испугалась, а восторженно подпрыгнула, показывая на живую экзотику пальчиком. Пришедший Йен скептически оценил обстановку в доме.

— Зачем их так много? Он в курсе, что за ними надо ухаживать? Потом тут будет куча трупов, – вот что он сказал. Папин романтик.

Диане же всё нравилось, и она чуть ли не пищала от восторга, когда названная ею «бабуцька» присела ей на голову. Как ухаживать за этой пугающей живностью, Тае тоже не имел представления, но, про всё забыв, взметнулся за фотоаппаратом. Гостиная превратилась в райский островок. На длинную люстру с хрустальными птицами поприсаживались крылатые особы, попадая в объектив благодарной камеры.

Что ни говори, а подарком Тае был покорён. Материальные вещи Чон может купить ему в любое время, а для подобных сюрпризов нужен повод и вообще желание сделать приятное.

— Ена! Ена! Сматли! – Увлечённый ребёнок жаждал энтузиазма со стороны брата. Парень послушно уселся рядом, слушая её непонятную речь. Затем Тае помог посадить Диану ему на шею, и великому скептику пришлось обойти всю гостиную, чтобы поближе разглядеть бабочек.

Когда Диана попыталась схватить одну за крыло, Тае строго ей пригрозил пальцем, объяснив что к чему.Девочка больше не тянула руки, теперь же наблюдая с осторожностью.

Без Чонгука этот день снова попадал в затмение тоски. Не хотелось никуда ехать, ни с кем видеться. Все пожелания уже осуществились. К двадцати четырём он имел семью, дом и квартиру, работу, публикацию в известном журнале с той весенней фотографией, рекламный ролик и повидал немало стран, о чём «в прошлой жизни» не смел даже помыслить. И мысль о том, что всё это дал ему Чонгук, больше не задевала. Он перерос тот этап. Его любовь со временем только крепчала, прорастая ветвистыми корнями всё глубже. И никуда не делась нездоровая одержимость друг другом, плохо спрятанная под сенью идеалистичности происходящего. Тае по сей день трепещет под его взглядом, наслаждается их близостью, влюбляется в недостатки и больше всего нуждается в его одобрении.

Крепкий сон только с ним. Напрочь разучился спать один и даже на то недолгое время, когда Чон отсутствовал, Тае маялся, укладываясь вместе с Дианой. Если же сам уезжал на гастроли, спал без задних ног лишь по причине усталости. Дело было не в сексе – изучив друг друга вдоль и поперёк, они пришли к той семейной близости, когда сексу оба предпочитали больше времени на сон. Последними словами Ван Гога были: «Печаль будет длиться вечно». Но страсть вечно длиться не может – в конце концов, спички кончаются, и огонёк загорается от случая к случаю.

Привычка. Тае ей довольствуется. Как хорошо ему с ним, так не верится, что может быть хорошо с другим. Мирные вечера – залог семейного счастья? Когда-то он думал, что его любовь похожа на страшный сон, но поныне он не хочет пробуждаться. В концертной программе Юнивёрсал звучала композиция Эдит Пиаф «Je ne regrette rien», в переводе значащая – «Я ни о чём не жалею». И эти строки отразили его настоящее. Так Тае и живёт... не просыпаясь. Можно только позавидовать глубине его безмятежного сна. Колыбельная в нём поётся на французском.

Спящий красавец не отлынивал от работы, но после неё собирался уехать на квартиру, чтобы в полном одиночестве и лёгком опьянении провести на выход этот чёртов день. На сегодня балетмейстер обеспечил его отменным алкоголем, а Ларкин уже по традиции подсластил душу, попросив его слишком не буянить (одному-то в пустой квартире).

В далёком прошлом, когда ему не было и двадцати, и он подписывал бумаги на продажу старой квартиры, то попросил Чонгука найти коробку с дедушкиными вещами. Тае о ней позабыл.И вот открыв шкаф, обнаружил несколько запечатанных коробок. Немного пригубив из бутылки и включив на ноутбуке задушевные мотивы, он полез в ящик Пандоры – видать, чтобы задохнуться в пыли воспоминаний.

Две других коробки он оставил на потом, первым делом распаковав дедушкину. В него мгновенно ударил запах затхлости и ещё чего-то позабытого родного... Сверху лежали дедушкины часы, до половины использованный флакон одеколона. Запах въелся в ноздри слезоточивым газом. Этот мир обеднел на одного Александра Дюрана, и он многое потерял. Прошло девять лет? Прошло девять лет. А будто долгий век. Или... словно он вообще никогда не существовал. Был человек и нет человека. Остались только часы, крестик, одеколон, пару фотоснимков да закладка в памяти Тае. Этот мир всех забывает. Земля похоронит всех, но не Тае – ещё одной смерти он уже просто не вынесет. Тогда... что от него останется?

В пучине грустных размышлений он набрёл на фотоальбом, ещё сильнее затянувшись тоской ушедшего времени. Алкоголь креп в крови. Телефон на беззвучном одиноко светился звонками на другом краю кровати. Тае уже листал его записную книжку, полностью исписанную на французском. Особо не вчитывался – дедушка писал неразборчиво и размашисто. Где-то на середине обнаружились пометки с указанием даты. Вот так и выяснилось, что этот ежедневник он вёл за год до смерти. Не закрывая его, Тае отложил чтение на потом. Будто наевшись фуросемида*, как девчонки в балетной школе перед контрольным взвешиванием, он начал бегать в туалет. Дорогой алкоголь легко пился и пьянил – с лёгкостью. Это тормозило его ретроспективную практику.

На дне коробки Тае нашёл несколько дисков и видеокассет. Только благодаря деду у Тэхёна с Михён имелись не только фото, но и детские видео. Пусть всего было по чуть-чуть, но они хотя бы могли представить, как выглядели. Могли... Михён это уже ни к чему. Была она и нет её, и никогда не было у Тае.

Тем временем, будто из цилиндра фокусника, его рука ни с того ни с сего нащупала нечто холодное и вытянула наружу платок. Строгий мужской платок. И ничего в нём принципиально необычного. Дедушка славился красивым гардеробом, подобранным со вкусом, так что обнаруженной вещице он не удивился.

Никто не смотрит на фирменную бирку. И он не посмотрел. Снова сунулся в коробку. Жизненный парадокс: почему-то по сторонам всё всегда виднее, чем под собственным носом.

Не вписавшись в угол, он случайно сбил локтем раскрытый блокнот. Из него вылетели какие-то газетные вырезки. Беспечно подняв их с пола, у него не с первого раза получилось вникнуть в названия статей. Прикреплённое чёрно-белое фото никак не бралось в фокус. Наконец, он выловил подпись под фотографией: «Пак Ханок, Со Гоцян, Чон Суман». Раз глаз зацепился, значит, где-то он это уже встречал. Люди-то, похоже, знатные, поэтому он мог слышать их имена.

Стоило просто присмотреться к фотографии, чтобы всё понять. Качество оставляло желать лучшего, но он узнал. Со Гоцян... Когда Тае наводил справки на Риджин, не его ли он видел с ней рядом? Председатель Народного банка Китая и по совместительству отец Риджин.

Сто баллов ему за память.Всё это, конечно, здорово. Но зачем дедушке понадобился отец Риджин?

А вот второго мужчину признал не сразу. Чон Суман. Суровые черты лица, одутловатое лицо, грузная фигура. Это отец Чонгука...

И что это делает в блокноте деда?

Беспричинно разозлившись, импульсивно просмотрел ещё пять сложенных пополам пожелтевших листков. По мере просмотра лицо становилось всё темнее, а мысли всё мрачнее. Тут была и рекламка магазина с уже, чёрт возьми, знакомым названием «Ши от Ли». И статья о том, что скончался председатель судостроительной компании «Корейские верфи». Год его смерти пришёлся на четырнадцатилетие Тае. И в этот же год дед начал указывать даты в своём ежедневнике. С какой стати ему интересоваться Чонами?

На глаза снова попался платок... Холод от соприкосновения с ним пустил по коже мурашки. Наконец, рассмотрел бирку. Худшая догадка подтвердилась. «Ши от Ли».

Нет же, это уже не смешно.

Вновь обратившись к блокноту и чертыхнувшись, Тае разгневанно приступил разбирать почерк, громко, натужно дыша.

Нельзя копаться в чужих вещах... Нельзя читать чужие блокноты... Нельзя хранить чужие секреты.

Начав читать, он судорожно проскулил на всю квартиру.

«...Я всегда бежал от правды. Кому она нужна? Даже если Тае не мой родной ребёнок, он – моя кровь. Нет... Я всё же рад, что он не мой ребёнок. Он должен был быть здоровым. Бог бы нас покарал».

— Что он несёт? – заторможенно и впервые в грубой форме в отношении деда.

«Я не нахожу себе места. Я в отчаянии... с тех пор, как этот человек вышел на меня. Четырнадцать лет им не было дела, так что нужно теперь? Какая подлость на смертном одре рушить чужую жизнь! Но он умер. Твой отец уже умер. Только это меня и радует...»

«Мой маленький Тае... Прости меня. Прости маму... Этот человек собирается тебя погубить. Как же я хочу, чтобы ты знал... Но ты никогда это не прочтёшь. Чон Чонгук... Сын Чон Сумана и Ли Дадэ. Это страшные люди. Как мне уберечь тебя? Надо правильно задавать вопросы. Что я могу сделать? Он хочет тебя отнять. Но для чего? Боюсь, я не хочу знать...»

Звенящая тишина присела рядом. Тае безвольно опустил блокнот. Уставился в пустоту.

И снова приник к рукописному... своему смертному приговору.

...Руки, что его приручили.

«Надеюсь и молюсь, что в нём есть хоть чуточку милосердия... Но теперь я боюсь того дня, когда он придёт за тобой. Хоть бы тот день никогда не настал. Ведь ты ни в чём не виноват! Чон Суман, мама, я – мы все ошиблись. Но ты ни в чём не виноват. Он поймёт. Я верю».

...Сначала птица должна привыкнуть к человеку и его окружению, а для этого иногда приходится её ослабить, лишив сна и еды. А ещё птицу нужно как можно чаще носить на руках и прикрывать остальной мир клобучком, чтобы лишь одни руки хозяина, что её приручили, были ей милосердны и родны.

Слеза скатилась. Покатилась слеза. Упала и разбилась. Но ты, сердце, за ней не повторяй.

Следующие две страницы дед признавался в любви к своей дочери. И это были не отцовские заметки. Боже, нет. Так пишут только лю...

«Моя Бесконечная Любовь. Мой Грех. Мой Ад...»

Дедушка говорил: «Ecoute ton coeur – слушай своё сердце». Это так он его слушал?! Дед, ты соврал. Во многом.

Тае разрыдался, до белых мушек жмуря глаза, надрывно хрипя и совершенно отказываясь верить в прочитанное. В горле встал гадкий ком, и лихорадка опалила шальную голову. Жаль, что не сожгла дотла.

«...Целую, где земли ты ножкою коснёшься;
Но если ты на миг один у нас в гостях
И скоро к ангелам на ангельских крылах,
Любив меня лишь миг, на небо вознесёшься,
То вспомни обо мне в блаженных небесах».

— Господи...

‎«Моя драгоценная… прости меня за то, какой я есть. Даже если ты сможешь, твоя мама никогда мне этого не простит. Я сам себя не прощаю. И всё-таки я люблю тебя. Главное, чтобы только ты об этом знала».

— Да вы тут все... – горько выплёвывая слова и в ужасе вытаращив глаза, – ...ненормальные.

«Недавно чёрная птица ударилась в окно нашей спальни. Это за мной. Вот и меня находят слёзы, а ведь должен быть смелым. Нужно успеть закончить дела». Последняя запись в блокноте.»

И он полетел в стену, за ним – коробка. Следом со всего размаху телефон, а потом и остальные бесполезные вещи. Ничего не жаль.

Перед глазами плыли образы предателей и их лживые, гнусные улыбки. Кто эти люди, которых он любил?

— Нет!!! Нет!!!

Галантный мужчина, держащий его за руку в Пьер Ганьер... пошёл трещинами.

— Нет...

Верно – Тае Дюран ни в чём не виноват. Эти люди ошибались ещё до его рождения. Значит, ошибиться и ему было суждено.

Мамур и мамор – созвучно, да?