Мамур

        ~~ Правило «золотого часа» ~~

– Рыба, – позвал он тихонько, – я с тобой не расстанусь, пока не умру. Да и она со мной, верно, не расстанется, – подумал старик и стал дожидаться утра.
Э. Хемингуэй. Старик и море

Минуты тянулись как мёд с ложки. Тэхён не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Немой ужас парализовал его тело. Так и не понял, кто там в кого врезался?.. Что ещё за господин Чон? Гражданка какой Республики?

Адрес больницы не записал. Мысли крутились по кругу: авария – Чонгук – супруга. Тае так и не смог совладать с собой, никуда не сдвигаясь, по ощущениям, целую вечность. Он лишь слабо вздрогнул, когда дверь распахнулась, и в кабинет влетела взволнованная мадам Го. За ней подтянулась армия телохранителей: Ларкин с побелевшим как мел лицом, помрачневший Дишоу, а также Генри и Исаак. Расселись без приветствий. А кого приветствовать? Тае был далёк от титула «королевского высочества», поэтому перед ним можно было не гнуть спину каждый раз, зато перед Чоном бы сломались в поклонах, невзирая на повод, по которому их собрали. Но его как раз и не было. Его кресло пустовало, и эта дыра за рабочим столом отражала дыру в груди.

Где же Чонгук? Почему он не заходит? Почему он не перезванивает?

Миллер разъярённым тигром метался из угла в угол в гостиной, рыча на кого-то на ломанном китайском с некоторыми ругательными вставками на английском. Разобрать его речь было практически невозможно.

Долгое время все сидели молчком, слушая только лай начальника, который должен был что-то пояснить. Тае вот ничего не понял, он будто пребывал в другом измерении, где нет ни звуков, ни чувств, ни движений. На него старались не смотреть, словно он, быть может, в чём-то виновен, или его действительно здесь не наблюдалось. Попросту говоря, никто не хотел брать грех на душу и говорить о насущной проблеме. Это же нужно посмотреть в глаза бедному мальчику и сказать: «Извини уж, мы молчали в целях безопасности, ты – любовник, слишком не расстраивайся». В общем-то, Тае сейчас всё равно мало бы что понял – мозг отрицал страшные новости, сердце тоже не хотело обливаться кровью.

Сердце понять можно. Боль причиняют люди, а болеть ему.

Мадам Го расшторила окно, оставшись стоять около него, будто бы с большим интересом наблюдая за ещё зелёным пейзажем двора. Осень не коснулась одеяния сосен и следа не оставила на газоне.

Время вовсе прекратило свой бег. Каждый считал своим долгом сумрачно молчать и этой натужной тишиной раскалять обстановку до предела. Такая атмосфера навевает траурное состояние... Тэхён даже мысли не подпускал о смерти, хотя своими ушами слышал, что уже трое скончались на месте.

Чуть позже к дому подъехало ещё три автомобиля. Вместе с Миллером в кабинет зашли четверо китайцев, один из которых – статный, донельзя серьёзный китаец, по всей видимости, предводитель этого отряда. Цепочку замыкал ассистент Ким, на которого у Тае с недавних пор появилась аллергия. К счастью, даже если бы у него начался анафилактический шок, он бы его и не почувствовал.

Десять мужчин и одна женщина. Отдельно от них, на необитаемом острове – разбитый, одураченный всеми мальчик-с-пальчик.

— Джошуа погиб.

Именно под такую весть подходит термин «гробовая тишина».

Тае вновь укрылся пледом, опустив пустой взгляд в пол. Хотелось не быть, ничего не слышать.

— Rest in peace, Joshua Jacob Harris... – тихо проговорил Миллер.

Ларкин поднялся со своего места, без спроса налив Чонгуков бурбон, и залпом выпил. Добавил:

— God rest his soul.

Ларкин отвернулся,  по-видимому, чтобы скрыть эмоции. Миллер сжал его плечо, а остальным телохранителям кивнул. Помимо трагической и такой внезапной гибели личного телохранителя Чонгука, как ни прискорбно, существовала проблема поважнее – а именно жизнь босса и его супруги.

— Тае, возможно, вам лучше пойти отдохнуть. Мы поговорим с вами чуть позже, – неожиданно сказал ему Миллер, и все взгляды присутствующих обратились в его сторону. Тае растерянно воззрился на безопасника, но не сдвинулся с места.

Тэхён вновь почувствовал себя очень плохо. Все эти люди знали, кем он приходится Чону – кем он действительно ему приходится. Ни для кого не стало сюрпризом, что Чонгук разбился вместе со своей супругой, потому что все и так знали Со Риджин, и даже любимый Ларкин, что сейчас смотрит на него с хмурым сожалением, обо всём всегда знал.

«Вы такой юный, зачем вы с ним связались? Вам нужны деньги?» – когда-то это сказал Ларкин. Но почему-то не уточнил, что связался он именно с женатым.

Всего лишь любовник... Не любимый.

— Когда можно увидеть Чонгука? – бессознательный жалкий писк.

«Главный» китаец что-то сказал Миллеру, а тот рявкнул в ответ. Похоже, им всем было не до соплей Тэхёна, вот они и поторапливали. Стоит заметить, Тае никогда не видел Миллера при исполнении служебных обязанностей, для него Алекс всегда был вежлив и добр.

— И Чонгук, и Риджин в коме. Они на операциях. Я не знаю, сколько это продлится часов. Сейчас мы бессильны, нам остаётся только ждать.

— Насколько всё плохо? – сухо подал голос ассистент. В сторону Тае он даже не глядел.

— Гарантий не дают.

Снова тишина. Тае спрятал голову в руках, пытаясь справиться с головокружением. Глаза всё сильнее пощипывало. Но он ни за что не даст слабину при стольких мужчинах.

— Они успели за час?

Практикой доказано, что именно в течение первого часа после несчастного случая оказание медицинской помощи наиболее эффективно и позволяет минимизировать развитие опасных осложнений – это правило получило название «золотой час» – время между жизнью и смертью. Это не значит, что по истечении часа пациент тут же умрёт, если медики не успели оказать помощь. В большинстве случаев пациенты, которым несвоевременно оказали интенсивное лечение, умирают через неделю, две или пару месяцев, так как с каждой минутой увеличивается риск осложнений, и порой эти осложнения имеют необратимый процесс. «Золотой час» повышает уровень выживаемости.

— Как я понял – да. Скорая быстро приехала, но их долго доставали. Машина всмятку... Николас сейчас в больнице, мы на связи. Они оба потеряли много крови. У Риджин открытая черепно-мозговая...

Такое могло только присниться в страшном сне, но никак не произойти в реальности.

Жена, жена...

Со Риджин.

Жена...

«Бум-бум-бум» в голове.

— Где Йен? – будто из-под толщи воды доносится голос ассистента.

Кто такой Николас? Кто такой Йен?

— С няней в Чун-гу.

Тае резко вскинул голову, вытаращив глаза на говорящих. Он чётко услышал слово «няня». Чун-гу – дорогой район в центре Сеула.

Миллер переглянулся с Ларкиным и хмуро глянул на ассистента, незаметно дав знак, чтобы не усугублял ситуацию своими комментариями.

— А кому нужна няня? – тихо спросил Тае.

— Мистер Дюран. – Все взгляды снова обратились в его сторону. По лицу Миллера было понятно, что он далеко не в восторге, что ему пришлось сообщать такие болезненные для парня обстоятельства. – Давайте будем сохранять самообладание в такой непростой ситуации. Мистер Чон в браке с мадам Со уже двенадцать лет, разумеется, у них есть ребёнок – сын Йен, ему десять лет. Понимаю, что для вас это стало большим потрясением, но всё же сейчас первостепенно здоровье Чонгука и Риджин. Я всё же ещё раз попрошу вас покинуть нас, чтобы отдохнуть. Мы поговорим с вами позже.

Тае смотрел ему в глаза не мигая. Большое потрясение – недостаточно точное описание его внутренней мясорубки.  Это сильнее, чем удар ниже пояса – нож в спину.

Жена и сын...

Не любимый – любовник.

Миллер кивнул мадам Го, и та помогла Тэхёну подняться (то есть согнала с кресла) и увела в спальню, укрыв пледом, и с не присущей ей мягкостью погладила по спине.

Жалко домашнюю скотинку.

— Выпейте, Дюран, это успокоительный сбор. Поспите.

Тэхён послушно осушил стакан и свернулся под пледом, нахмурив брови в тревожном безрассудстве. Сон удивительно быстро нашёл его и сцапал когтями в свой мягкий беспечный мир. К сожалению или к счастью, его так и не пробрало на слёзы. Агонию заперли в шкатулке, на которой крутилась фигурка мальчика, застывшего в прекрасной позе арабеск. И пусть белый рояль сыграет что-нибудь печальное.

Мамур? Послышалось. Мамор. Столь предательская mort.

***

Сначала появилась тишина. Тишина – это безмолвие, исключительно человеческое явление, ведь только живой может услышать тишину.

Потом появилось обоняние. Запахло антисептиками, автоклавом, кварцем, а ещё болезнями... болью. Больницей.

Дрогнули пальцы, дрогнули ресницы, брови. Тае ощутил страшную слабость во всём теле. Катастрофически болела голова. Разум всё ещё пребывал в каком-то тумане. Веки, по ощущениям, были выкованы из стали. Странное состояние. Словно восстал из мёртвых.

До сих пор пахнет больницей. В чуть приоткрытые глаза, сквозь просвечивающие ресницы, вонзался солнечный свет, заливший всю комнату. Едва привыкнув к ярким краскам, Тае раскрыл глаза чуть шире, увидев у окна высокий силуэт, стоящего к нему спиной. Тишина всё ещё слышалась оглушающим звоном. Противоречиво, не правда ли? Ничто в мире не бывает однозначным.  И в тишину, конкретно эту, хотелось укутаться и физически ощутить блаженный покой. Грудь затопило тем же теплом, с которым лучи солнца обнимали его постель. В горле пересохло. Но ему было хорошо. Постепенно по телу разлилась приятная или, можно даже сказать, ласковая расслабленность.

Силуэт у окна начал обретать чёткость: белая рубашка, широкая спина, чёрные с проседью волосы, водящие хоровод вокруг лысины на макушке. Тэхёну привиделось, что у человека толстые длинные пальцы выраженного розового цвета, сухие, шершавые, с пигментными пятнами на тыльной стороне ладони. Он помнит, какие эти руки на ощупь. В детстве они ходили за ручку... Прямо сейчас Тае нестерпимо захотелось сорваться к нему и что есть силы прижать эти ладони к своим щекам, заглянуть в родные голубые глаза и спросить по-французски: «Quand reviendrez-vous?»*

Защипало глаза. Какой яркий свет... И светлая память.

— Дедушка... – сипло, измождённо, будто очень давно и тяжело болен.

Силуэт развернулся. Детали вдруг видоизменились, представив новый образ. Белая рубашка, длинные... узловатые пальцы, вздутые жилы на тыльной стороне ладони, часы с мощным корпусом, чёрные волосы, открывающие лоб, и неулыбчивые губы.

Тае зажмурил глаза, тяжело сглотнул вязкую слюну и машинально потянул ладонь к мужчине. Было так нужно, жизненно необходимо, чтобы он сел рядом и сказал своим твёрдым, покровительственным голосом, что всё обязательно будет хорошо. Его горячая ладонь ляжет ему на шею и погладит кожу, и снимет все внутренние боли... и причинит ещё большие страдания.

— Чонгук... Чонгук... – мягко, на выдохе, обласкивая каждую букву любимого имени.

Из глаз одиноко стекли две капли по вискам. Тае беспомощно искал в силуэте любимые черты, но теперь же не находил ни одной знакомой детали. Неужели это всё ему снится?

— Тае, вы меня узнаёте?

За руку взял, но не Чонгук. Тае проморгался, всматриваясь. Снова белая рубашка... Стрижка «гитлерюгенд», хмурое лицо с глубокими морщинками. Нет, не Чонгук... и тем более не дедушка.

— Да.

Лучше бы не узнавал.

— Как меня зовут?

Лучше бы забыл.

— Алекс Миллер.

Мужчина с облегчением вздохнул и присел на край больничной койки.  Он выглядел крайне уставшим.

Интересно, насколько тогда плохо выглядел сейчас Тае...

— Вы так нас напугали, мистер Дюран...

— Я в больнице?

— Да. Помните что-нибудь?

— Помню, как уснул дома. Что случилось?

Миллер больше прежнего загрузился.

— Я пошёл вас проведывать где-то через час, вы крепко спали. Мадам Го приходила к вам на следующий день несколько раз и уже к вечеру начала бить тревогу. Она пыталась вас разбудить, но вы никак не реагировали.

— Правда? Не думал, что так крепко сплю.

— Вы лежите здесь уже четвёртые сутки.

Тэхён охнул и застыл.

— Что это значит?

— Врач сказал, это на нервной почве. Главное, что вы пришли в себя.

— А что с... – вспомнил самое важное и вообще вспомнил всё, к горлу подкатила тошнота. За те четыре дня, что он пролежал без сознания, могло произойти что угодно, вплоть до... – Что с Чонгуком?

— Он жив.

— Он пришёл в себя?

— Нет.

По крайней мере, как сказал ему Чимин: ничего не потеряно, пока не потеряно всё...

— Какой у него диагноз?

— У него черепно-мозговая травма, закрытая травма грудной клетки, ушиб лёгких. Когда его доставили в больницу, он с трудом дышал, в любой момент могла наступить сердечно-лёгочная недостаточность. Он на аппарате искусственного дыхания. Понадобилось переливание крови. Сломана рука, два ребра, бедро и голень. Множество ушибов. К счастью, его сразу вывели из травматического шока. Сделали операцию на сломанном бедре. Он всё ещё в крайне тяжёлом состоянии в реанимации.

Тэхён даже представить не может, как он сейчас выглядит – весь переломанный и перевязанный.

— Он будет жить?

— Я искренне в это верю.  Впереди долгое лечение. Но пока он не пришёл в себя, рано о чём-то говорить.

Тэхён помолчал, но от молчания стало ещё поганее, потому он задал не менее болезненный вопрос.

— А Со Риджин?

Даже произносить её имя было крайне тяжело. Для него она какая-то чужая женщина, которая просто сидела в машине с Чонгуком. Просто женщина... не жена.

— Хуже. У неё открытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга тяжёлой степени... Открытые переломы.

Тэхён поёжился, отведя взгляд. Его мозг не ушиблен, но он не может принять действительность.

— Чонгук летал в Китай... к семье?

— В Таншане завод, это правда. В Пекине живут жена с сыном. Чонгук должен сам вам всё рассказать, я лишь заранее проясню некоторые моменты.

От Таншаня до Пекина сто восемьдесят километров – два часа пути на машине. Достаточно удобно...

— Не нужно.

— Вы можете не доверять моим словам, просто выслушайте.

— И не доверяю, – перебил его Тае.

— Просто выслушайте, – повторяет так же спокойно, – верить или нет – уже ваше дело. Чонгук и Риджин в хороших отношениях, но не романтических, об этом знает даже Йен. Вся семья Риджин в Китае, поэтому она осталась там, ребенок растёт в кругу родственников, Чонгук старается приезжать каждый месяц. Он очень любит Йена... Чонгук ездит именно к сыну, всецело участвует в его воспитании, но они с Риджин живут своими жизнями.

— Он неделями пропадает в Китае... Утверждаете, что они не спят, просто лежат в одной кровати?

— У них разные спальни.  Уж поверьте мне, я частый гость в их доме.

— И зачем ему тогда жена? – слегка вспылив, потому как его слова казались Тэхёну абсурдными.

— А зачем ему разводиться? Он так же будет ездить к сыну и спать в том доме, так же будет их содержать.

— Если всё так легко и просто, почему он скрывал?

— Это вы сами у него спросите. – При условии, что он очнётся... – Тае, Чонгук может и не выжить, вы должны это понимать, и я это понимаю, зачем мне врать? Чонгук – влиятельный человек, ему полагается семейный статус, ему нужен наследник. Вы можете подозревать его в измене с кем угодно, только не с Риджин. Они в отличных дружеских отношениях.

— Я никогда не узнаю, изменял ли он мне, но то, что он врал целый год – это уже ничто не оправдает. Вы тоже врали, все знали и молчали. Не надо пытаться что-то исправить. Всё кончено.

— Чонгук вас не предавал, обманул – да, не признался раньше, не хотел рассказывать – да, это его упущение. Но сейчас он лежит в реанимации и в полной мере искупает свои грехи. Неужели вы сейчас бросите его в таком состоянии?

— Я не такой жестокий, чтобы бросить его сейчас...

— И что, бросите, когда очнётся? Он будет лежать не сутки, не неделю... У него сломано бедро и голень... Это месяцы реабилитации.

— Не пытайте меня, пожалуйста.

— Как бы он вас ни обидел, вы никогда себе не простите, что бросили его в такой момент. Чонгук будет очень нуждаться в вашей поддержке. И, честно говоря, я не представляю, что вы, Тае, можете отказаться от больного человека.

— Я сказал, что между нами с Чонгуком всё кончено, это не значит, что я тут же сбегу! До определённого момента я буду рядом... Но мы не будем вместе.

— Хорошо, Тае, это ваше решение, и оно заслуживает уважения. Пусть вы и единолично закончили отношения, но для вас ничего не изменилось – вы по-прежнему можете пользоваться всеми благами Чонгука.

— Нет, вот этого не надо. Я перееду в свою квартиру. И попрошу убрать от меня охрану.

— Я настаиваю. По крайней мере, до выздоровления Чонгука.

— Нет. Мне ничего не нужно.

— Я знаю, что не нужно. И я рад, что Чонгук успел переписать на вас дом. Вы ведь спрашивали, почему – потому что имущество, нажитое в браке, нельзя переписать на третье лицо без согласия второго супруга, а Чонгук хотел, чтобы этот дом принадлежал только вам. Вас нет в завещании. Если что-то случится, всё отойдёт Йену. Просто хочу сказать, что я рад, что вы не останетесь на улице. Никто не отсудит у вас этот дом и квартиру. Никто из его родственников не узнает о вас, значит, и не тронет. Имейте в виду, Чонгук обеспечил вас спокойной жизнью. И, в случае чего, вы всегда можете на меня положиться.

— Спасибо большое, но, пожалуйста, хватит... – Смял в кулак покрывало. Как бы он ни злился, но ни в коем случае не желал Чонгуку смерти, да что там – Тае ужасала сама мысль, что его может не стать. Потому-то слова Миллера причиняли боль. – Чонгук выкарабкается... Его ждёт любимый сын. Он поправится.

— Ещё у него есть вы.

— Меня у него больше нет.

Миллер не стал ему перечить,  к тому же пришла медсестра, выгнав его из палаты.

Тае хотел ещё раз провалиться в спячку, желательно на месяц, чтобы проснуться, когда всё тяжёлое уже позади. К сожалению, всё только впереди... Миллер уместно отметил – реабилитация займёт долгие месяцы. У Тэхёна тоже своего рода реабилитация, но только ему никто не поможет.

***

Его выписали из больницы на следующий же день. Попросили впредь так не нервничать и побольше отдыхать. Да уж, теперь он глаз не сомкнёт, выспался на неделю вперёд. Тэхён бы и не поверил, что так долго спал, если бы сам не убедился, заглянув в календарь. Это настолько странно, насколько нереальны все дни, шедшие после аварии.

Чонгук где-то в коме, Тае... просто где-то. Они словно стали чужими людьми, для Тэхёна это именно так, потому что, как выяснилось, он ничего не знал о жизни Чонгука, а то, во что он Тэхёна посвящал – крохи по сравнению с женитьбой. Почему он так с ним поступил? Какая такая необходимость скрывать свою семью, если совесть чиста?

Тае хотел бы думать, что он, по крайней мере, был ему верен, но нельзя верить лжецу – он обманет ещё сотню раз. Профессионалы... они такие – смотрят в глаза, когда врут, и сами никому не верят.

Тэхён вспомнил их разговор перед тем, как они впервые переспали. Чонгук говорил, что из-за той женщины, что его предала, он осмотрителен к каждому человеку в своей постели. А ещё говорил, что хочет возвращаться только к нему... Тэхён никак не мог взять в толк, чем мотивируется логика таких людей: их обманули, предали – и они делают то же самое по отношению к другим. Это так Чонгук учится на своих ошибках?

Почему молчал? Неужели всё было ложью? И даже та история про предавшую его женщину? Ответов нет. Чонгук ничего не делает просто так. У него понятный и простой лимит доверия: один раз родился, один раз полюбил, один раз сдохнул. Один раз ошибся? Вряд ли.

До сих пор Тае чувствовал себя слабым, выжатым как лимон, а ещё беспомощным и одиноким, брошенным на произвол судьбы, хотя бил себя в грудь, что это он Чонгука бросил. И пусть он где-то там лежит такой же слабый, брошенный и одинокий,  Тэхён не может отделаться от мысли, что даже в такой ситуации Чонгук оказывает на него большое влияние. Даже будучи без сознания, он каким-то образом манипулирует им!

Миллер не позволил ему сразу уехать на квартиру, поскольку привёл два главных аргумента, почему Тае пока не мог жить самостоятельно: первый – у него нет работы; второй, вытекающий из первого, – нет своих денег, а это значит, что он до сих пор у Чонгука на иждивении.

Он бы сошёл с ума, оставшись один в четырёх стенах, но его сразу на входе перехватила мадам Го, позвав в столовую. Тэхён переоделся и без особого энтузиазма спустился к ней, так как предполагал, что она звала на ужин, но вместо поглощения пищи он занялся приготовлением. Домоуправляющая ему всё показывала, под её чутким контролем они вместе готовили, и всё это время ему удавалось бегать от тяжких размышлений. Женщина видела, что ему очень плохо, и по непонятным причинам пыталась помочь, занимая его домашними делами.

После ужина они пошли в сосновый бор в сопровождении Исаака, изучая местность. Мадам Го кардинально поменяла своё отношение к Тае. Никто не знает, что послужило тому поводом. Может, лучше узнав парня, она посчитала его добропорядочным и потому сменила гнев на милость. Может, ей просто стало его жалко. А может, она просто приняла его. В любом случае, как бы там ни было, сейчас они мирно общались. Мадам Го отвлечённо говорила про погоду, Тае лишь поддакивал. В беседу вступил даже Исаак, начав рассказывать, как он служил в армии по контракту. Мадам с интересом его слушала, а тот и присел на уши. Так они проходили два с половиной часа, вернувшись к дому только на закате.

После прогулки на свежем воздухе обычно клонит в сон, но с Тэхёном этот трюк не сработал. Поэтому он закрылся в балетном зале и там же встретил утро, неутомимо отрабатывая движения.

В старинном балете термины отражали какой-либо образ, например: движение кошки (pas de chat), рыбы (pas de poisson), ножниц и другие. А какой образ передавал Тае? Он смотрел на своё отражение и видел лишь жалкое зрелище. Ну так что у него за образ? Одинокий лебедь, который потерял свою пару? То есть... а тот, второй лебедь, хоть когда-то ему принадлежал?

***

Последующие дни были как в тумане. Тэхён мало что помнит. Он постоянно находился в зале, либо спал в кабинете, потому что только там не снились кошмары, либо гулял по территории и ходил около соснового бора.

Состояние Чонгука оставалось на том же уровне. Неизвестность и тишина сводили с ума. С каждым звонком телефона Тэхён вздрагивал, ожидая плохих вестей. Миллер звонил раз в сутки, говорил коротко, потому что рассказывать было нечего.

Сам Миллер не предлагал ему навестить Чонгука. Тэхён и боялся, и в то же время хотел его увидеть, ведь нужно понимать, что это мог быть последний раз. Пусть это и странно, но Тэхён всегда готовил себя к худшему. В конце концов, он сам спросил у Миллера, можно ли ему приехать в больницу. Тогда-то он и узнал, что в Корею приехали ближайшие родственники со стороны жены – её мать, младшая сестра Риджин и сын. Они каждый день приезжают в больницу и навещают обоих, поэтому Тае, как он понял из вежливого объяснения, там делать нечего (Чонгук всё равно без сознания). К тому же Тае не является родственником, и ему нужно в особом порядке договариваться с лечащим врачом и заведующим отделением. Его бы пустили, но Миллер почему-то этому препятствовал и попросил Тае запастись терпением, уверяя, что он только больше расстроится из-за увиденного.

Тэхён понял, что он там лишний и, пока Чонгук не придёт в сознание и сам не попросит его визита, он туда не попадёт. Да, больно. Очень тяжело смириться с тем, что он для Чонгука по факту никто. По крайней мере, до раскрытия тайны о его браке у Тае теплилась надежда, что он его любимый, то есть какой-никакой близкий человек, но не теперь...

Жыин, та прима-балерина, что была любовницей Муна, как-то сказала ему, что Тэхён, если сойдётся с женатым балетмейстером, будет последним в списке его любимых...  Он ведь тогда не понял, вообще ни черта не понял. Всё пришло с опытом. Конечно, последний... Чонгук и не думал разводиться, как и Мун. Если верить словам Миллера, то они с Риджин не жили как муж и жена, у каждого была своя личная жизнь, но даже при всём при этом они не разводились. Чонгук часто говорил, что любит его, а попроси Тэхён его развестись, он бы это сделал? Тэхён, как всегда, предполагал худшее.

А ещё он вспомнил, как они с Богомом обсуждали ситуацию с Жыин, и как он её защищал... Так ярко это вспомнилось прямо сейчас. Чонгук писал ему, что вся ответственность лежит на Муне, потому что это он изменяет, а девушку он плохой не считал. Тае тогда и представить себе не мог, что Чонгук пытается вбить ему в голову, что подобные отношения приемлемы, и что, в общем-то, большого греха за Тэхёном нет, ну а Чонгуку, на котором якобы вся ответственность, ни в одном месте не ломит из-за измен.

Он клялся... клялся, что не изменяет ему с первой встречи в ресторане, твердил, что больше никого не хочет, кроме него. Оттого вдвойне больнее. Врал или нет? Чему теперь верить? Была ли искренность в его словах? Что вообще было у него на уме?

Тэхён всеми фибрами души пытался возненавидеть его, потому что так было правильно – правильно в его понимании. И, наверное, он бы смог так сделать, если бы Чонгук был жив-здоров, пытался бы оправдаться, наговорив кучу всего и, возможно, что-то сделав, но нет, всё было намного трагичнее – он не мог вызвать ненависть своими действиями, поэтому Тэхён был не в силах ненавидеть поломанного человека на больничной койке. Вот поправится... А он обязательно поправится... Вот тогда он обрушит на него свой гнев. И, быть может, когда-нибудь это «тогда» наступит, и ему уже не будет так больно.

Чонгука нет в его жизни девять дней. Нет ни на одной фотографии. Только его вещи напоминали о том, что он с ним был. Тае и не припомнит, сколько раз засыпал в обнимку с его рубашками, в обнимку с одними и теми же вопросами.

Один. Он снова остался один.

***

На одиннадцатый день Миллер позвонил рано утром, а Тэхён только под утро заснул, и этот звонок заставил его соскочить с кровати.  Как уже говорилось, он боялся звонков от него, тем более не в назначенное время.

Тэхёна давно ничто не радовало, казалось, что уже ничего и не сможет, но такая короткая фраза: «Чонгук пришёл в себя» – перевернула всё внутри вверх дном. Когда он отключил телефон, то просто заревел, уткнувшись в подушку (в его подушку) – это были слёзы облегчения, надежды.

Тае больше ничем не смог себя занять весь день, все мысли были об одном. К счастью, вечером Миллер снова позвонил и снова с хорошими новостями: во-первых, Чонгук его узнал; во-вторых, после того, как он пришёл в себя, врачи отметили плавную положительную динамику; в-третьих, всё это время он находился на аппарате искусственной вентиляции лёгких и сегодня же был переведён на самостоятельное дыхание. Тэхён всё ещё не видел его после аварии и понятия не имел, что будет дальше. Но сегодня он снова понял, что такое счастье – это когда близкий человек жив.

***

На четырнадцатый день Миллер сообщил, что Тае (наконец-то) может нанести визит поздно вечером. Впервые. Родственники Чонгука в это время уже будут по домам, поэтому он ни с кем не пересечётся.

Его всего потряхивало по дороге в больницу. Отвозил Ларкин. Они не виделись со дня аварии, когда все собрались в кабинете. Не то чтобы Тае держал на него страшную обиду за то, что он тоже обманывал, ведь телохранитель ему ничего не должен, он выполнял свою работу, но, определённо, это отдалило их друг от друга.

Ларкин держался на расстоянии, за что Тэхён был ему благодарен. Он не планировал прощаться с ним на плохой ноте, поэтому и не воротил носом, и не грубил, если тот что-то спрашивал. Как только Чонгук поправится, Тэхён уедет, так что игнорировать Ларкина бессмысленно.

Они приехали к десяти часам вечера. Тае выдали халат, шапочку, маску и бахилы, чтобы соблюсти санитарно-эпидемиологический режим. Разумеется, Чонгук лежал в отдельной палате – в отделении реанимации и интенсивной терапии, и его лечение вёл лучший анестезиолог-реаниматолог данной больницы. Риджин находилась где-то рядом, может, даже в соседней палате (он не хотел знать).

Тае предупредили, что Чонгук давно спит. Время посещения не ограничили. Провели краткий инструктаж о правилах поведения в палате с тяжело больными и предложили побеседовать с психологом, чтобы морально подготовиться, но Тэхён отказался. Его лишь сильнее затрясло от предстоящей встречи. Мозг помнил Чонгука здоровым и красивым, поэтому Тэхён не мог представить, что его ждёт за дверью. И как только он перешагнул порог палаты, из глаз бесконтрольно хлынули слёзы.

Койка в окружении множественного оборудования, на ней... знакомый незнакомец. Бледный, осунувшийся, весь в датчиках, катетерах, с гипсом на руке и ноге, с перебинтованной головой и грудью... Лицо лишь слегка поцарапано. Болезненно впали скулы и мешки под глазами. Тае несмело подходил, с каждым шагом высматривая всё больше пугающих деталей, боясь даже дышать рядом с ним.

Возле окна стоял стул, его он и подставил рядом с койкой, стараясь не издавать ни звука. Заворожённо глядел на Чонгука, точно видел его впервые. Ну вот таким – совершенно точно первый раз. Голый, под тонким одеялом, вроде и большой, сильный мужчина, но в этих условиях казавшийся слабым, в самом деле уязвимый. На лице была надета кислородная маска. Тэхён долго изучал каждую чёрточку, в итоге не выдержал и осторожно взял за руку, опустив голову рядом.

Подумалось... Чонгук бы поругал его за то, что он жалеет его и разводит сырость.

Тае слишком много вылил слёз и продолжает размазывать влагу по щекам. Это раньше он никогда не плакал. Чонгук научил его по-настоящему рыдать.

— Мур... – еле слышно, – ты спишь?

Тишина. Тае уткнулся в его руку, дрожа не то от холода, а здесь действительно было прохладно, не то от всплеска эмоций – сердце так часто билось, что, казалось, у него сейчас случится приступ.

И ещё вспомнил, как он повредил колено, и Мун передал трубку Тае, а тот сразу заревел, стоило только услышать Чонгуков голос. Тэхён вот так не сможет его успокоить, ему самому требуется поддержка. И ему точно не стоит вспоминать хорошее, чтобы из-за этого убиваться. Но в такой момент, увы, плохое в голову не приходит.

Вдруг Чонгуковы пальцы дрогнули, Тае тоже вздрогнул, стремительно вскинув голову. Чонгук медленно открывал глаза, устремив взгляд сначала в потолок, а потом переведя в его сторону.

Он всегда так смотрит, что становится дурно, но именно сейчас выбило воздух из лёгких. На свои слёзы и сопли Тэхён перестал обращать внимание. Всё замерло.

Чонгук, как и всегда, не выражал ни одной эмоции, его лицо было словно чистый холст, сами глаза холодные и жутко уставшие. В какой-то момент его губы пришли в движение. Тае плохо читает по губам, что уж говорить, он даже на слух не всегда воспринимает, но отчётливо разобрал «Тае».

Чонгук чуть сильнее сжал его руку.

Всё верно, его зовут Тае... Узнаёт... Понимает. Слава богу.

Тае опустил лицо, вытерев щёки. И почему это так его смутило?

Он не мог ответить «я тебя бросаю», не мог признаться «я тебе больше не верю». Да какая сейчас к чёрту разница, что он там для себя решил?! Он задавит в себе все обиды, не время и не место прощаться. Человек перед ним слишком зависим от его слов – обидным словам под силу убийство.

— Знаешь... – потревожил молчание, так и не подняв головы. – Во французском языке не существует отдельного глагола для слова «обниматься». Помнишь, та же ситуация с «я скучаю по тебе»? – Чонгук мог и забыть, но его пронзительные глаза ловили каждое слово – они всё за него сказали. – Есть выражения: prendre dans les bras – что дословно переводится «взять внутрь рук» и faire un câlin – «сделать нежность». – Губы Чонгука дрогнули. И дышать стало так легко-легко. – Ты отсутствовал у меня... и я хочу взять тебя внутрь рук. – Тае болезненно улыбался. Говорить было совсем непросто. – Пожалуйста, скорее поправляйся, Чонгук.

«Пожалуйста» – волшебное слово. И теперь-то ему точно не отвертеться от выздоровления.

***

Риджин вышла из комы.  Тае узнал об этом от Ларкина. Они не говорили о лжи и прощении, и о том, что между этой женщиной и Чонгуком. Ларкин просто пересказал последнюю сводку о том, что мадам Со наконец-то вышла из комы, но её состояние по-прежнему оставалось крайне тяжёлым. У неё был перелом свода с переходом на основание черепа, поэтому ей удалили вдавленные фрагменты лобной кости. Тае было жалко эту женщину, хотя он её даже не знал, никогда не видел.

Мадам Со Риджин было тридцать пять – она ровесница Чонгука. Стоит ли говорить, что даже эта информация в каком-то смысле ущемляла Тае. Он был намного младше, неопытный, нереализованный в жизни, не имеющий ни семьи, ни детей, совсем зелёный парень. А у Чонгука уже был взрослый ребёнок... Теперь Чонгук в его глазах выглядел ещё старше, ещё мудрее. Он уже в своей жизни всё успел: и женился, и оставил наследника, и завладел такой компанией, и даже обзавёлся любовником...

Было до ужаса страшно узнавать, как выглядят жена и сын. Сын Чонгука... На кого он больше похож? Миллер сказал, что похож во всём на Чона, вплоть до повадок. Это разбивало Тае вновь и вновь, с каждым днём трещина на сердце становилась всё больше, поэтому он пытался знать как можно меньше. Единственное, что хоть как-то держало на плаву – это стабилизирующееся состояние Чонгука.

Пришлось отложить переезд на квартиру. Тае простил самого себя за слабость. Он был совершенно сломлен... Как бы ему ни хотелось сбежать из этого дома и навсегда перечеркнуть прошлое, он со всей трезвостью ума понимал, что не бросит Чонгука. Не сейчас. За всё, что между ними было, за незабываемые эмоции, за общие воспоминания – Тэхён будет поддерживать его в борьбе с недугом столько, сколько это понадобится. Он человечен и, как ни крути, всё ещё очень влюблён, хотя его любовь так сильно ранили.

Тэхён ведь даже помог Михён, которая ничего для него не сделала, кроме того, что родилась его сестрой, а Чонгук, помимо всей лжи и жестоких поступков, сделал много хорошего. Может быть, он изменял. Как теперь это доказать или опровергнуть? По сей день  Тэхён старается не воспроизводить подобные картинки в голове. Его тошнило от мысли, что кто-то мог так же прикасаться к Чонгуку, целовать и нежиться с ним по утрам, шептать под ухо, пока он не надел аппараты, и что Чонгук в ответ делил с кем-то постель, касался какой-то женщины, которая, вообще-то, имела на него права и знала его намного-намного дольше и лучше; и её он доводил до исступления, а потом сидел за завтраком в кругу семьи и писал Тае короткое: «Как ты?»

Жыин говорила о тяжёлой участи любовницы, но никто не рассказал Тае, что там с участью любовника, который ни о чём не знал.

Одно полушарие мозга кричит: «Забыть, возненавидеть, уйти!», а другое надрывно подвывает: «Не бросай, ему сейчас так плохо, ты ведь всё равно его любишь...»

А ещё есть третья сторона, которая как некстати заявилась в дом, когда Тэхён уже собирался уезжать. Ассистент Ким заехал за какими-то документами, что находились у Чонгука в кабинете. Они прям врезались друг в друга, так как, вот совпадение, Тае именно сейчас забирал свой телефон оттуда. Ассистент тут же вгрызся в него зубами.

— Что вы тут забыли, Дюран?

Ассистент Ким был красив и умён, но с его характером работать только в серпентарии. Он даже Чонгука превосходил в тщеславии.

— Пропустите.

— Я всё же попрошу вывернуть карманы. Откуда мне знать, что вы здесь искали?

— Что вы несёте? – Тэхён завёлся на раз-два и принял боевую стойку.  До нервного срыва как раз не хватало кичливого ассистента.

— Чонгук в тяжёлом состоянии, а у вас-то шаткое положение. Деньги на карточке заканчиваются. Что же вы предпримете?

— У вас ко мне какая претензия? – практически выплюнул, неожиданно поставив вопрос ребром. – Вам со мной делить постель или детей крестить? Или я лезу в ваш кошелёк? Что вы ко мне пристали?

— Боже упаси, – наигранно усмехнулся. – Я презираю наивность. Вы же не думаете, что все должны вас любить?

— Я не знаю, о чём думаете вы, но я о вас – нет.

Сокджин хохотнул.

— Я просто счастлив. Надеюсь, и вы обретёте своё счастье, когда покинете этот дом. Уж извините, я за семейные ценности. Риджин – украшение Чонгука, и эта беда должна их сплотить, я уверен. И вы, Тае, пожелайте им скорейшего выздоровления и начните новую жизнь. Я не могу вас осудить, ведь ранее вы пребывали в счастливом незнании, но сейчас у вас есть шанс сохранить честь и достоинство. Отступите. Исчезните из его жизни.

— Украшение Чонгука и он сам лежат в реанимации. Вы считаете, сейчас может быть что-то важнее их здоровья? И, прежде чем рассуждать о чести и достоинстве, вы сначала найдите их у себя.

Тае толкнул его в грудь и выскочил из кабинета. Признаться, его всего трясло, но с этим было легко справиться, ведь Тэхён сам правильно сказал – сейчас есть проблемы поважнее.

***

Тае вновь приехал в больницу, где его уже поджидал Миллер.  В палату Тэхён зашёл один. Входить по двое было нежелательно, да и Миллер не хотел им мешать.

Чонгук выглядел как манекен: белый, неподвижный, безэмоциональный. Тэхёна заранее предупредили, что после процедур мистер Чон спит, и не стоит его лишний раз тревожить, но, стоило ему безобидно коснуться руки, Чонгук, как и в тот раз, медленно открыл глаза – ненадолго упёрся взглядом в потолок и опустил его в сторону Тае. Это даже как-то жутко.

Сегодня без рыданий. Тэхён идёт на рекорд. Уже давно пора приобрести шампунь «Джонсонс беби» с формулой «Без слёз» и не беспокоиться о внеплановых слёзных осадках.

— Привет.

Чонгук слегка сжал его руку. Всё же нужно купить шампунь, ведь даже такие мелочи делают Тае сентиментальным.

Чонгуку пока тяжело говорить и вообще что-либо делать. Одна рука в гипсе, вторая в синяках – особо не пожестикулируешь. Миллер с улыбкой поделился умозаключением, что Чонгук уже идёт на поправку, так как даже в таком состоянии умудряется игнорировать вопросы, которые ему не нравились, но он всё ясно понимает, слышит и видит.

Внезапно Тае наткнулся на новую деталь в уже знакомой обстановке – на тумбочке рядом с кувшином воды теперь лежало какое-то фото. Он не стал брать его в руки и демонстративно разглядывать, но и так заметил, что Чонгук там стоит с сыном.

К щекам прилила кровь.

Скорее всего, это Йен принёс ему фотографию. Тае не собирался ничего говорить о его семье, избегая этой темы, будто её и не существовало.

— Тебе не холодно?

Чонгук по-особенному моргнул. Только Тае не понял, что значит в контексте знак согласия.

— То есть холодно?

Снова моргнул.

— Принести плед?

Не моргнул, а указал пальцем куда-то вниз, на ноги. Тае проследил за указателем и увидел голые ступни, торчащие из-под тонкого одеяла. Он всё же подорвался на сестринский пост и попросил плед, который ему тут же выдали. Сначала он суетливо подоткнул одеяло, пощупав его носки – правда холодные,  и следом накрыл пледом.

— А эту руку укрыть?

И эту укрыл, и грудь до самого подбородка.

— Врач говорит, что через пару дней тебя можно будет переводить в стационар.

Никакой реакции. Чонгук просто на него внимательно смотрит.

— За тобой ведь хорошо ухаживают? Не надо пожаловаться?

Нужно было как-то забивать неловкие паузы, потому Тэхён говорил и суетился. Чонгук снова никак не среагировал.

— Нужно что-нибудь привезти из дома?

Не мигает.

— Ты меня нормально слышишь? – Чонгук обхватил его запястье и погладил. Тэхён затих, с опаской смотря на их переплетённые руки. – Хорошо... – И убрал свою, натянув полуулыбку.

Чонгук должен понимать, что теперь существует дистанция, пусть это и не озвучено, и Тэхён вроде бы добродушен.

— Всё будет хорошо. Ты быстро встанешь на ноги. Хочешь пить?

Чонгук неожиданно потянулся здоровой рукой к кислородной маске и стянул её на подбородок, глухо прокашлявшись, что причиняло ему боль, судя по нахмуренному лбу.

— Тае... – таким севшим, хриплым голосом, странно дыша, – я в порядке.

Он должен был что-то сказать и снова открыл рот, но в палату вошла медсестра. . Она попросила оставить пациента отдыхать, потому Тае спешно попрощался, беспокойно глянув на ноги, убедившись, что всё хорошо укрыто. Когда нет слов, в ход идёт гиперзабота.

Женщина отвела его до сестринского поста и попросила дожидаться сопровождающих. Миллера в зоне видимости не наблюдалось. В итоге за ним пришёл Ларкин, махнув в сторону выхода. Они молча дошли до парковки, молча сели в машину. Мужчина сложил руки на руле и хмуро смотрел в зеркало на Тае.

Что он так упорно пытался разглядеть?

— Мы поедем или как?

— Поедем, конечно, – устало протянул и повернулся к нему лицом. – Парень, обещай, что снова не впадёшь в спячку. Я даже не знаю, как сказать... Чёрт.

— Не пугайте меня, – изменившись в лице и встревоженно подавшись вперёд. – Что ещё случилось?

— То, чего мы все боялись.

— Ларкин, скажи нормально! – резко перешёл на «ты», вдруг так сильно испугавшись, что перед глазами потемнело.

— Риджин умерла.