Этапы (стадии) знакомства.

Абрам не мог есть, поэтому просто катал курицу по тарелке. Он прокручивал один и тот же сон в голове до тошноты, вспоминая, как Эндрю, довольно посмеиваясь, всадил тесак ему в голову.

— Алекс, положи, пожалуйста, тарелку в раковину перед сном, — Кэсс мягко улыбалась, надевая ботинки и завязывая шнурки. Абрам продолжал наблюдать за тем, как шнурки перекатывались между её пальцами и завязывались в аккуратный бантик с идеальными по длине петельками. Он старался не смотреть в добрые, вечно улыбающиеся глаза. Кэсс пугала своей милой улыбкой, мягкими движениями и счастливым лицом. Абрам поднял на неё глаза, но уже не увидел морщинок у рта, так как женщина отвернулась к двери, ни то что не требуя ответа, но и вовсе не ожидая, что мальчик, которого она без лишних вопросов впустила в свой дом, станет выполнять её просьбы.

Он так и не смог ничего сказать, зная, что никто от него этого и не ожидал.

— Эндрю, дорогой, — Абрам перевёл взгляд с Кэсс на Эндрю, невольно подмечая, какими глазами он смотрел на женщину, выполняющую те функции, что должна была выполнять его биологическая мать. — Дрейк приедет на следующих выходных, ты можешь позвонить ему потом. Он говорил, что хочет обсудить кое-что.

Абрам не успел понять, на что именно отреагировал Эндрю, почему вновь надел непроницаемую маску, за которой было невозможно угадать истинных эмоций. Его рука дрогнула на середине фразы Кэсс, а глаза опустели, будто женщина превратилась в такого монстра, которого ещё никто никогда не видел.

— Я позвоню, — стекло посыпалось на пол. Абрам не мог ни услышать, как неисчезающие стальные и издевательские нотки в голосе Эндрю поменялись на пустой звон хрусталя. Не приходилось вслушиваться, чтобы различить страх в этом звуке. Это было необычно для человека, который улыбался, пока раскалывал чужой череп.

— Спокойной ночи, мальчики.

Кэсс ушла раньше, чем Абрам успел понять, заметила она или нет, но он знал, что сейчас услышал что-то более важное, чем просто ранее неизвестное ему имя.

— Кто такой Дрейк? — Абрам положил ложку в тарелку, на половину заполненную едой. Он помнил и то, что сейчас была его очередь задавать вопрос, и то, что Эндрю так и не принял его последний ответ за полноценный. Поэтому Абрам не почувствовал сильного раздражения, когда не услышал и не увидел никакой реакции на свои слова, кроме краткого взгляда. На этот раз ничего не выдавало его истинного отношения.

Эндрю взял свою почти полную тарелку и смёл всё обратно в кастрюлю.

— Тот, с кем тебе лучше не пересекаться, если не хочешь пополнить свой список проблем, — Абрам видел, как он пытался контролировать свои движения, но это не помогало скрыть более чем очевидную скованность мышц. — Есть ещё один дом на примете, зайдём завтра после школы.

Абрам ночевал у Спиров уже почти три дня и видел, как действительно важно было для Эндрю выполнить свою часть сделки. Куда бы они не пошли, это будет уже третий дом, где ему попытаются выделить комнату или хоть какое-то около комфортабельное место, а он не мог сказать, что не сможет жить рядом с незнакомыми людьми, даже если в их домах безопасно.

Первый дом принадлежал двадцатилетней девушке, которая когда-то помогала Эндрю при жизни в приюте, и это был вариант, в котором была наибольшая уверенность. Всё пошло не так. Эндрю зашёл в дом и через две минуты выскочил за дверь, впервые коснувшись его, потащив за руку подальше от дома. Весь день они не говорили не слова. Абрам знал, что Эндрю увидел, поэтому не спрашивал.

У девушки на запястьях были синяки в форме чужих пальцев.

Второй дом они посещали уже без какого-либо энтузиазма. На пороге стоял мальчишка примерно того же возраста, что и они. Он сказал, что его опекуны неплохие люди, но слишком беспокоятся о внешнем виде, поэтому ему можно будет выделить место только на чердаке. Это был неплохой вариант, но Эндрю отказался очень быстро. На этот раз Абрам не успел понять, что произошло.

Тем же вечером ему объяснили, что этого мальчика меньше чем через месяц опять вернут в приют, потому что новый опекун, как кандидат в главную калифорнийскую политическую партию, не имел достаточной поддержки. В подобной ситуации одного хорошего дела будет действительно мало, чтобы приманить к своей персоне больше людей.

Абрам смотрел Эндрю в спину.

— Больше ничего не скажешь?

Он даже не обернулся, продолжая подниматься по лестнице на второй этаж. Абрам знал, что не получил ответа, потому что сам скрыл полную правду при последнем вопросе. Эндрю спрашивал «от кого и почему» ему пришлось сбежать, не понимая, насколько опасно знание подобной информации.

Слово «отец» застряло в горле, поэтому тогда Абрам сказал лишь то, что мог: «От одного человека, он мне навредит, если найдёт меня». Эндрю посмотрел лишь с немного приподнятой бровью, будто расплывчатый ответ был большой шуткой, а не единственной безопасной для них правдой.

Абрам последовал за ним, ощущая, как вырывающаяся из самого нутра правда начала сжигать органы изнутри. После того дня, когда он позволил Лоле из воспоминаний руководить своими действиями и послушал её указания, он не переставал ожидать того, что Эндрю всадит нож ему меж рёбер в любой момент.

— Мой отец хочет убить меня, именно от него я бегу, — Абрам сказал это резко, почти выплюнув вместе со словами свои лёгкие, словно они мешали ему дышать. Очевидно, что подобная правда подразумевала взаимную уступку. Эндрю не был идиотом, но никаких одолжений он не делал, поэтому не посмел даже взглянуть на Абрама, который чувствовал, как вскипает его горло от боли, злости и непринятия такого равнодушия к по-настоящему существующей угрозе. — Эндрю!

— Чего ты от меня ждёшь? — он не стал останавливаться, а Абрам и так не отставал от него ни на шаг. Он и не ожидал бурной реакции или каких-то резких действий в порывах эмоций. Эндрю редко их проявлял, а после всего, что он уже успел узнать, подобное было бы для него несвойственно. Абрам хотел узнать другого Эндрю и, возможно, вывести его хоть немного из себя. Увидеть на лице спрятанные очень глубоко чувства. Понять, что означала та улыбка на лице.

— Чтобы ты рассказал, — Абрам посмотрел ему в лицо, когда они выровнялись. Эндрю о чём-то думал, прогоняя эту мысль в голове из раза в раз, словно стараясь предугадать, что именно ему стоит ответить, чтобы продолжать занимать сильнейшее положение.

Абрам остановился лишь на секунду раньше, чем его сердце дрогнуло от понимания, почему Эндрю слишком резко высказал оповещение об ещё одном доме.

— По твоей реакции я могу сказать, что он доставит мне такие же проблемы, как и тебе.

Непонятно, что именно раздражило Эндрю в этой фразе, но когда он остановился и повернулся, то не мог не заметить, что Абрам уже стоял на расстоянии вытянутой руки, готовясь уклоняться. Возможно, он и не злился, даже и не думал о нападении, но отвести взгляда от этих глаз было просто невозможно. Зрачки Эндрю поглотили его радужку, настолько чёрными они казались в почти не освещённом коридоре второго этажа. Если бы Абраму сказали, что его хотели убить в тот момент, то он бы безоговорочно поверил.

— Ты ничего не знаешь, — Эндрю не отводил взгляда от чужих, всё ещё покрытых карими линзами, голубых-голубых глаз. Абрам старался делать вид, что не понимает, но не мог не видеть, насколько же ненавидел его временный сосед по комнате эти карие «безвкусные линзы». Как бы он не объяснял, что они ему нужны для выживания, Эндрю будто закрывал уши.— Так что прекращай делать вид, что это так.

Абрам невольно нахмурился. В конце концов, они быстро пришли к выводу, что имели похожие реакции на события и схожее отношение к некоторым вещам. Было необязательно проговаривать это вслух, чтобы понимать нечто настолько очевидное.

— Это ты делаешь вид, что я не могу тебя понять, а не наоборот.

Эндрю захлопнул дверь.

Абрам мог лишь смотреть на преграду перед ним, которую он не хотел ломать, у него и в мыслях не было. Эндрю прятался под плотной бронёй.

Да, их знакомство было не совсем спонтанным. Абрам хотел сделать хоть что-то хорошее перед скорой смертью. Он почти весь день провёл на заправке, ожидая такого происшествия, которое могло бы быть ему по рукам. Понимание невозможности выживания в одиночку стало слишком очевидным, поэтому он правда хотел помочь Эндрю в тот момент, даже если и имел некоторые свои мотивы. Абрам чувствовал, что, это может стать первым и последним хорошим делом, которое он сделает. Он всю свою жизнь беспокоился о выживании, но после смерти матери перестал надеяться на чудо. Только вот он всё ещё был уверен, что умрёт от рук отца, и даже не смог допустить мысль, что может произойти по-другому. Скорее всего, если бы в тот самый день он не подошёл к Эндрю, то три дня назад никто точно не стал бы спасать его.

Он спустился вниз. Схватил кроссовки. И побежал.

Больше за весь следующий вечер они ничего друг другу не сказали. Абрам старался не возвращаться домой, избегая не столько Эндрю, сколько места своего ночлега в целом, оставляя все вещи на совесть человека, который мог саморучно поискать всю информацию и найти последний поддельный паспорт в одном из кармашков сумки, который он получил ещё из рук матери, прежде чем стал Алексом. Ему, возможно, даже хотелось бы, чтобы Эндрю выгнал его. Это обезопасило бы его совесть от чужих смертей. В конце концов, ему не сильно хотелось бы смотреть на процесс убийства, да и самому не льстило уйти на глазах у других. Возможно, было бы даже лучше, если бы во время этой пробежки его и нашли бы.

Это спасло бы и Кэсс, которая готовила так вкусно, что во время приёма пищи он случайно прикусил себе губу, и Эндрю, который, может, и не был так опасен и безумен, каковым он показался во время убийства Стива.

Абрам чувствовал, как застрял в этой локации, на опасно близком расстоянии от Сиэтла.

Он вернулся уже ближе к ночи и остановился у двери в комнату Эндрю, готовясь к тому, что его будут поджидать с ножом в руке, хотя Абрам чувствовал, что это будет слишком нелепо для такого человека. Если бы Эндрю захотелось кого-то убить, то он сначала задавил бы оппонента психически, а потом только сделал бы последний шаг. Абрам был уверен в этом, поэтому, когда открыл дверь, не был удивлён, что Эндрю уже лежал на кровати спиной к стене и, может и не наблюдал за ним и его действиями, но слушал каждое движение руки, словно загнанный в ловушку зверь.

Он принял достаточно долгий душ и потом буквально упал на матрац, который Кэсс добродушно вытащила из какой-то кладовки и извинилась за то, что не может предложить ничего более удобного, словно до того момента, пока он не прибыл в Сан-Хосе, он спал где-то кроме заправок и вокзалов, прячась от копов по углам. Теперь оказалось, что его сумка и одежда оказались удивительно привлекающими взгляд для других людей.

Эндрю объяснил это тем, что когда он с матерью, то они похожи на одних из миллионов бедняков, ходящих по улицам и просящих милостыню, и тогда вопросы возникают к родителю, а когда он ходит один, то похож на ребёнка, которого больше чем пару месяцев назад выгнали из дома.

Абрам каждый раз всё больше удивлялся, как много Эндрю делал для него, в том числе отдавал свою одежду, чем сильно сократил ненужное внимание.

Воздух клубочками скопился в лёгких, поэтому Абрам постарался сделать глубокий вдох и выдох, как он прочитал в интернете.

— У меня нет цели дружить с тобой, или как там это называется, — свет был выключен, Эндрю мог только слышать его голос, но лицо было погребено под ночной мглой. Абрам начинал полушёпотом, но быстро стал ещё тише. Он чувствовал, как обманывал себя же, говоря последние слова. — Не надо защищать меня.

Больше он ничего не сказал. Эндрю молчал.

Абрам смотрел в темноту, стараясь даже не дышать. Он знал, что Эндрю не спал, из-за чего не мог расслабиться ни на секунду. На самом деле, с самого момента переезда Абрам долгое время боялся так засыпать спиной к убийце, но со временем понял, что действительно Эндрю был искренен в своём убийстве монстра. Это было наслаждение, не вызванное пролитой кровью.

Вдох. Выдох. Вдох.

Эндрю не спал всю ночь. Абрам насчитал 5789 вдохов и выдохов, прежде чем сбился в первый раз, а потом ещё 2340, когда ноги сами стали выпутываться из простыней и потащили тушу на улицу. Эндрю лежал с закрытыми глазами, но не спал. Казалось, что он застыл в той позе, в которой лёг прошлым вечером, как каменная статуя поздней ночью в мраке кладбища.

У Эндрю была мраморная кожа без единого прыщика, в отличие от других сверстников, на которых Абрам обращал внимание. Он видел подобные отражения переходного возраста и на себе, поэтому иногда действительно вглядывался в это лицо, словно за ночь могло бы что-то измениться. Однако чаще он подмечал трещины обкусанных губ, а также заусенцы на пальцах, которые он странным образом не отрывал. Его волосы были разбросаны по подушке ещё не взошедшими лучами утреннего солнца.

Абрам, кажется, впервые мог понять, почему люди могли считать кого-то симпатичным. Хотя назвать таким Эндрю язык просто не мог повернуться, потому что одним своим апатичным взглядом он перекрывал это очарование. Однако эти же глаза и заставили его остаться на месте.

Абрам знал, что Эндрю нашёл бы его где угодно, если бы захотел. Почему-то ему нравилась мысль, что кто-то знал, почему это может произойти. В любом случае, Абрам уже решил для себя, что не уедет. У него больше не было сил бежать.

Собрав вещи и закинув нужное в рюкзак, он вышел из комнаты. Дверь закрылась с хлопком. Абрам проследил за следом эха, который повторял звуки его отражающихся от стен шагов, а затем вышел на улицу.

Тихо.

Облака застилали небо, солнце не вышло бы вне зависимости от того, сколько времени было на часах. Абрам смотрел во все глаза, не отводя взгляда от того, как серые тучки медленно летели куда-то дальше, тоже не имея дома, куда можно было бы вернуться.

Так же начинался день, после которого он сжигал тело матери. Люди отца проследили за ним из школы, так что её смерть полностью оставалась на его совести. Призрак матери всегда ходила за ним, напоминая о его вине.

С какой-то стороны он решил остаться в доме Спиров только по той причине, что отец убил бы не только его, но и ещё одного человека, который улыбался, пока разламывал топором череп на куски.

Однако чем дольше им приходилось делить одно пространство, тем менее опасным Абрам считал Эндрю. Находясь вместе, ощущение спокойствия и безопасности становились привычными и от того пугающими, хотя и желанными. К этой мысли он с каждым днём возвращался всё чаще. Ему больше не хотелось забирать Эндрю с собой. Можно ли это назвать глупостью или отчаянием? Может, ему просто действительно хотелось, чтобы кто-нибудь помнил о нём после смерти и гадал, где же может быть его могила.

Теперь Абрам, как никогда чувствовал, что вернуть Эндрю долг было не в его силах. В точности наоборот, чем больше он рассказывал и дольше оставался, тем более опасным это становилось для всех: в том числе для Кэсс, которая была к ним так добра, не зная, что на их руках чужая кровь.

Эндрю был понятным для него и непостижимым одновременно, чем притягивал к себе, хотя и пугал почти наравне с матерью.

Абрам и сам не знал почему, но всё сводилось к тому, что пришло время вновь отправляться в путь, даже если шансов спастись не оставалось. Ему стоило уйти.

Но он продолжал сидеть, наблюдая за тем, как свободные от обстоятельств, эмоций и чувств тучи плыли дальше.

Абрам не был уверен, как долго он просидел на этой ступеньке у входа, ноги не могли поднять своего владельца, прилепившись к последней дощечке небольшой лесенки. Вскоре другие люди начали выходить за двери и по заученной дороге шли в сторону остановок. Иногда подобная жизнь казалась слишком далёкой, например, как сейчас. Тогда у Абрама выходило представить, что у него ещё есть шанс на нормальное существование и возможность иметь то же самое, что и все его временные соседи: дом, семья, утренний поход на работу, время на хобби и вечера рядом с людьми, что приняли бы даже самые страшные ошибки, аргументируя это тем, что по их венам течёт одна кровь. В дни, когда они были слишком близко, Абрам понимал, что это невозможно, потому что их жизни никак не были похожи на его. Также как и одной кровью оправдать всё являлось невозможным.

Вскоре Абрам услышал уже знакомый звук велосипедного звонка. Он принадлежал почтальону, который каждое утро разъезжал по улицам, раздавая письма и небольшие посылки. Абрам уже почти никак не отреагировал и не дёрнулся в сторону входной двери, только проследил глазами, как мужчина лет пятидесяти размеренно переезжал на велосипеде от одного домика к другому.

За последние три дня он ни разу не останавливался у дома Спиров, проезжая мимо, но на этот раз начал замедляться, чем вновь пробудил только успокоившиеся рефлексы. Абрам приподнялся и отполз поближе к входной двери, даже понимая, что конкретно этот мужчина с наименьшей вероятностью окажется прихвостнем его отца. Однако внутри всё перевернулось от тревоги за считанные секунду. Тошнота прошлась по пустому желудку.

Почтальон достал два письма из сумки и положил их в ящик. Абрам чуть было не подорвался с места, когда мужчина посмотрел на него, хотя в этом не было ничего странного. Наиболее непонятной фигурой был он, сидящий на лестнице и не моргающим взглядом следящий за каждым движением человека, который просто выполнял свою работу. Однако, когда мужчина уехал, Абрам почувствовал, что дышать действительно стало намного легче.

Когда почтальон скрылся за поворотом, он моментально поднялся и подбежал к ящику. Чуть было не споткнувшись по пути, Абрам рывком достал оба письма и начал просматривать с обеих сторон. Шумы улицы стали совсем далёкими, а нормы морали настолько не очевидными, что расплылись в памяти хмурым пятном.

Но в письмах не оказалось ничего странного. Вовсе наоборот, они были абсолютно обычными и предназначались Эндрю и Кэсс. Некий «Дрейк» значился на упаковке отправителем. По фамилии было не сложно понять, что он был кем-то близким к Кэсс. А по реакции Эндрю можно было догадаться, что для него он был необъяснимым кошмаром. Убирая письма обратно в ящик, Абрам никак не мог забыть чёрные глаза, которыми его пытались разорвать прошлым вечером, после того, как Кэсс ушла в ночную смену.

В какой-то момент, когда ящик уже был вновь закрыт, как и должен был, Абрам понял, что не мог больше оставаться в этом доме.

Он не хотел, чтобы Кэсс или Эндрю погибли в этих светлых стенах.

Был ли это ещё один порыв на добрые дела или рациональность, Абрам особо не понимал, но, кажется, знал, как добиться того, чтобы Эндрю сам разочаровался в нём. А если это не сработает, и он не разорвёт сделку, то этот договор можно было закончить самому.

Пальцы сами открыли ящик вновь, на этот раз достав лишь одно из двух писем, и разорвали упаковку. Абрам и сам прекрасно понимал, насколько для Эндрю важно его личное пространство, в конце концов, он был таким же, поэтому мог уже представить, насколько же много злобы выльется на него при раскрытии правды.

Так он думал. И на это рассчитывал. У него не было причин читать это письмо, ему просто нужно было оставить это его с открытым краем на прихожей, и всё стало бы ясно. Эндрю мог бы сложить два плюс два. Случайно пойманные: «Дорогой Эй-Джей», должны были стать единственным, что Абрам смог успеть прочитать.

Только вот глаза случайно зацепились за имя «Аарон» в середине текста, а дальше за имя Кэсс и дурацкую угрозу, которая так и отвечает на все остальные вопросы, сплетая все ниточки между собой.

Абрам уронил письмо. Он смотрел на него, не совсем понимая, что именно ему попалось в руки, потом быстро нагнулся, сунул в карман и побежал настолько быстро и далеко, чтобы даже самому не быть уверенным, где именно он остановится, и получится ли вернуться обратно.

Он не был уверен, что сделает это.

***

«Дорогой Эй-Джей.

Очень грустно, что так получилось с твоим братом. На самом деле мне бы очень хотелось встретиться с ним. Интересно, почему же ты отказал? Думаю, ему понравилось бы проводить время вместе с нами. В конце концов, я знаю, что тебе нравится, как мы проводим ночи, не думаю, что твоему близнецу понравилось бы меньше. Не могу не представлять Вас двоих теперь это моя любимая фантазия. Ты же понимаешь.

Тебе бы стоило быть подобрее к своему брату. И к Аарону, и ко мне. Ты совершенно не думаешь о чувствах других. Как же Кэсс разочаруется, если узнает причину. Сомневаюсь, что тебе хотелось бы узнать, какого это, когда она разочарована. Ты и так её расстроил своим отношением к Аарону, а также игнорированием моих звонков.

Тебе стоит ответить, Эндрю. А то, когда я приеду, будет только хуже. Я уже соскучился по твоему милому личику, братишка.

Тебе не стоило волноваться, всё равно лучше тебя в постели никого не будет.

От твоего любимого брата,
Дрейка Спира!»