Этапы (стадии) знакомства.

Выскользнул ли топор из рук, или это Алекс его забрал, Эндрю не понял. Сначала были крики, потом лица, а дальше желаемая тишина. Ноги подогнулись под её весом, словно она пыталась придавить убийцу к земле и заставить раскаяться. Но Эндрю, не ощущал вины, он всё ещё не мог отойти от радости, а также оторвать глаз от раздробленной в кашу головы. Череп был проломлен, что неудивительно, учитывая, что нанесено было точно больше двух десятков ударов, прежде чем его остановили. Кровь продолжала растекаться по полу и впитываться в доски, оставляя на паркете невыводимые пятна.

Эндрю понял, что перестал дышать, только когда чужое живое тело загородило ему труп и раздробленную голову.

— Эндрю, нам надо избавиться от него. Эндрю! — Алекс держал его за рукав, но не прикасался. Как-то раз, после того, как он дотронулся до плеча, Эндрю ударил его по руке. Сейчас одна из них держалась за кусок одежды, а другая весела в воздухе, словно её владелец не понимал, куда её деть. Эндрю перевёл взгляд на руку. Он ожидал, предполагал, куда она может опуститься, за что именно решит вцепиться. Его собственные конечности безвольно продолжали лежать на полу. — Чёрт.

Раздражённое шипение повлекло за собой воспоминание о том, как эти самые руки умеют уверенно держать руль. Это было почти вчера. А сегодня Эндрю убил человека.

Алекс поднялся и исчез, перед лицом снова возник чужой труп с уже не различимым от количества ударов лицом. Мальчишка взял тело за ноги, но смог сдвинуть только на четверть метра, когда из остатков головы начали вытекать ещё какие-то жидкости.

Эндрю ощутил, как съеденная перед выходом еда стала подниматься по пищеводу обратно, и согнулся пополам. Его слишком сильно затошнило, чтобы игнорировать. Вырвало остатками от ужина и водой. Это помогло. Несмотря на тяжёлые конечности, стало получше. Как минимум, он вспомнил, что дыхание является необходимым процессом для жизнедеятельности.

Ночь Лес. Дом. Топор. Труп. Жаль не Дрейка.

Алекс.

На этот раз, когда Эндрю поднял глаза, его взгляд ни на секунду не остановился на мертвеце, а сразу же приметил, как дрожат чужие руки с тонкими пальцами и чернеют синяки на костлявых запястьях. Алекс, в отличие от него, дышал слишком часто, словно воздуха вокруг было катастрофически мало, и ему не хватало, чтобы насытиться.

Эндрю подошёл именно тогда, когда ноги начали подкашиваться у обоих. Он сам не знал зачем, но прикрыл труп своим телом, чтобы Алекс не видел того же, что видел сам.

— Алекс, прекрати, — Эндрю не умел успокаивать людей, даже не знал, как это делается. Подобным не занимались даже воспитатели в приютах, тем более дети. Эндрю видел, как годовалые сами раскачивают кроватки, словно уже понимают, что нужно так, но знают, что никто этого не сделает. Также и он, если была такая необходимость, всегда успокаивал себя сам.

Чужое дыхание стало таким громким, что тишина отступила, перестав давить к земле. Эндрю стиснул чужое запястье в месте, где были синяки, а другой рукой потянул за чужие волосы. Контролируемая боль. Это единственный способ, который был ему известен, потому что по-другому сдержать крик или слёзы казалось невозможным. Инстинктивно человек, которого он пытался вытащить из пучины паники, потянулся к местам, где произошла вспышка боли. Из горла Алекса послышался хрип, а потом, когда рот закрылся, почти животный скулёж.

Эндрю сам не понял, как так получилось, что его рука с запястья переместилась на ладонь и просто сжала её сверху, словно пыталась сломать, а с волос — на шею, так, чтобы появилась возможность ощущать биение пульса под пальцами.

— Ты жив, так что успокойся и заткнись, — Эндрю не убирал руки, хотя и не видел лица Алекса, только слышал, как дыхание приходит в норму. Они оба не двигались с места, и сколько они так просидели, не знал никто.

С каждой секундой Алекс становился ещё ниже, когда начал клониться к полу, пока не упёрся лбом в грязные доски паркета.

— Извини, я не...

— Завались, — воспоминания вспыхнули тревожной дымкой и исчезли. Эндрю знал, как утешать себя. — Не извиняйся за вещи, в которых не виновен.

По какой-то причине этого оказалось достаточно, потому что медленно, но Алекс поднял голову и даже не продолжил смотреть в пол. Наоборот, он устремил свой взгляд прямо в глаза напротив, желая выловить в его лице того, чего Эндрю и сам пока что знать не мог.

Это раздражило что-то внутри него и вновь пробудило неприятный зуд, а в ладони, которыми он продолжал прикасаться к чужой коже, будто и вовсе обожгло. Эндрю и сам знал, что отдёрнул их слишком резко, поэтому, когда Алекс отвёл взгляд, раздражение вспыхнуло вновь.

— Нахрена ты вообще вернулся? — губы презрительно скривились под натиском никак не отпускающего страха. Эндрю сжал ладони в кулаки, чтобы Алекс не заметил, насколько же он на самом деле жалок.

Однако Алексу было не до этого. Его словно окатили холодной водой после прежнего вердикта «не виновен». Эндрю не чувствовал, что противоречит сам себе, его утверждение никак не противоречило вопросу.

— За вещами? Я даже не собирался выходить. Пока я собирался, он сам открыл дверь и достал меня из комнаты!

— Ты мог это сделать в другое время.

— Когда?! Сейчас два часа ночи! Все нормальные люди спят в это время!

— Мало какие насильники спят ночью! — Эндрю и сам не ожидал, что этот диалог так выведет его из себя. За последние три дня, хотя уже пошёл четвертый, они ни разу не говорили друг с другом на повышенных тонах. Они перешли черту. Точнее, Эндрю сделал это. Каким-то образом Алекс, ничего не предпринимая, побудил его пойти против всех принципов. Это больше, чем просто раздражало. Неумолимо злило.

Эндрю отошёл, отвернувшись от понимания, быстро растекающегося по лицу Алекса. Он сам не заметил, как одним предложением рассказал о том, о чём никто и никогда не знал. Хотелось курить. Может быть, если скуривать каждый день по пачке, у него появится рак лёгких и вспоминать об этом унизительном всплеске эмоций уже никогда не придётся.

Он пытался игнорировать все шуршания, что происходили за его спиной, пока позади не зазвучал уже запомненный памятью голос.

— Лучше всего будет нарезать его по кускам, сварить, а останки раздробить и закопать в лесу.

Эндрю резко повернулся. Алекс смотрел на него, но в пустых глазах не было жалости, казалось, в них вообще ничего было.

— Поможешь дотащить до ванной?

Нужно было что-то сказать, но прежнее заявление не давало ему и шанса, в голове только один вопрос: «Он серьёзно или издевается?» Но по тому, каким взглядом Алекс сжигал ему лицо, Эндрю мог почти точно сказать, что каждый из пунктов был продуман за ту минуту, что они не могли видеть лиц друг друга.

Подойдя ближе, он сказал только одно:

— Принеси мусорный пакет, а то из его башки, кажется, ещё не всё вытекло.

Они стали соучастниками, и Эндрю чувствовал странную благодарность за это.

Один принёс пакет – другой надел его на голову мертвеца и затянул веревкой на шее. Эндрю нёс за руки, пока Алекс держал ноги. Пока один из них разделывал труп . Это заняло целую вечность, однако Эндрю не посмел бы уйти домой, не убедившись, что всё улажено. Конечно, он мог бы просто сходить в полицию и тем самым убежать из дома Кэсс, оказавшись в тюрьме для малолетних преступников. Но таким образом Эндрю нарушил бы сделку, а нарушать обещанное себе он отказывался.

Да и теперь он втянул бы Алекса, если бы действительно это провернул, а значит, приходилось оставаться.

Несколько раз Эндрю прерывал второй рвотный порыв тем, что переводил взгляд на человека, который и владел маленькими пальчиками, которые аккуратно и кропотливо разделывали труп. Тогда и было замечено, что при выполнении этой работы Алекс был где угодно, но не здесь. Его глаза смотрели куда-то в пустоту, а руки лишь выполняли чьи-то приказания, которые можно было прочитать по розовато-вишнёвым губам, повторяющим чьи-то неприятные слова, хотя Эндрю сомневался, что мальчишку, который сидел перед ним, всего обрызганного кровью и почти тонувшего в ней, можно было называть «ссыкуном» и «сопликом». А также он был уверен, что Хендерсон не из тех, кто хотел себе вагину вместо члена между ног, поэтому периодическое женское обращение от своего лица к самому себе невольно наводило на неприятные мысли.

Всё же Эндрю был прав: Алекс был с некоторыми отклонениями, которые, очевидно, не были похожи на его собственные странности и проблемы. Однако по какой-то причине напрягало другое, а именно то, что какая-то женщина в жизни соучастника учила его, как правильно расчленять труп. Эндрю не назвал бы своё отношение к этому испугом, скорее настороженностью. Алекс мог навредить кому угодно, если бы хотел и знал больше, чем мог показать или рассказать. Угроза. Проблема. Живой интерес.

Эндрю не думал, что может отвлекать его, поэтому просто решил найти кухню и поставить воду закипать, а заодно и исследовать дом, хотя, если говорить честно, единственной комнатой, что вызывала у него интерес, принадлежала Алексу. Домик был небольшой, меньше, чем у Кэсс, поэтому это не могло быть слишком долгим занятием, но начальная точка оказалось очевидной. Поэтому, взяв самую большую кастрюлю, которую только он смог найти, налив воды и поставив посудину на небольшой огонь, пошёл обратно к месту преступления, считая про себя секунды.

Эндрю прошёл мимо кровавого пятна и очевидного бордового следа, который так и говорил, что тело пытались перетащить.

«Алексу не стояло пытаться сделать всё самому,» — подумал он, но на этот раз даже не испытал отвращения или презрения.

Дверь была открыта, и вновь самой первой, на что упал взгляд Эндрю, оказалась лежащая на полу листовка о наборе игроков в юниорскую команду по экси. Его никогда не интересовал спорт, хотя иногда он всё же мог какое-то время понаблюдать за тем, как мальчишки, слишком радостные для обычного выигрыша, начинали словно светится. В этом заключалось что-то недоступное, которое ему не было дано понять, но в самой игре Эндрю не понимал прелести и того азарта, о котором говорили другие школьники. Он скорее удивлялся: «Как кто-то может быть таким криворуким, когда атаки являются буквально прямыми». И не важно, был это лакросс или экси, Эндрю даже не особо разбирался в разнице. Разве такое возможно не отбить?

Дальше была кровать, заправленная очень аккуратно, возможно, женскими руками. Иногда Кэсс могла заходить в его комнату, Эндрю понимал это по отсутствию складок на покрывале, которым он заправлял кровать. Слишком идеально, мужские руки так не умеют. Потом шкаф, в котором ничего не оказалось, кроме двух женских маек, такой же пустой комод и несколько старомодная люстра под потолком. Эндрю думал, такое старьё уже давно нигде нельзя купить, хотя и не отрицал, что хорошая сохранность вещей могла объясняться и бережным отношением к ним.

Также он посмотрел, что есть под кроватью, но это оказалось лишним, потому что низ был сплошным, и покрывало скрывало отсутствие пространства между кроватью и полом. Когда Эндрю поднялся и обернулся, в дверях уже стоял Алекс, держащий одной рукой окровавленный нож, а другой сумку с одеждой, которую оставил в коридоре. Тучной, сгорбившейся грудой мышц и костей он смотрел испуганными глазами, словно ожидал, что нападение повторится. Хотя Эндрю чувствовал себя не в меньшей ловушке.

— Я не трогал твою сумку, — предположительно сказал он, не зная, когда человек перед ним пустит нож в дело. Использовал его Алекс более чем искусно.

Спина немного выровнилась, ладонь перестала стискивать ручки сумки, а лицо приняло более живое выражение лица. Брови сошлись немного в переносице. Недоумение стало первой его эмоцией после приступа лунатизма.

— Он ни разу меня не насиловал.

Если бы Эндрю не видел, как Алекс возделывал труп, то подумал бы, что это была попытка оправдания кого-то, кто уже был мертв. Однако несложно было связать эти слова с их последним диалогом. Эндрю понимал, что может ошибаться, но навязчивой мыслью вертелся вопрос: он пытается меня успокоить?

На самом деле это не должно было иметь значения, но что-то противное в нём действительно успокоилось; что-то, продолжавшее грызть его за долгое невмешательство.

Эндрю смог только мотнуть головой, язык прилип к нёбу.

— Думаю, нам нужно сжечь топор.

Так они и сделали. Эндрю начало клонить в сон, когда после того, как зубы были раздроблены в труху, — даже те, которые пришлось искать на полу, — пришло осознание, что всё кончено. От тела буквально ничего не осталось. Ни косточки. Всё, что можно было, в том числе и орудие убийства, они уничтожили. Единственное, что оказалось невозможным заставить исчезнуть, – это само место преступления. На паркете осталась впитавшаяся в доски лужа крови; вещи продолжили лежать на своих местах, словно владелец просто уехал, а пятна на полу на самом деле были от гранатового сока.

Но дом нельзя было просто сжечь. Во-первых, потому что вокруг них был лес, и если они подожгут такой крупный участок, то последствия будут необратимыми, а поджёг точно не останется незамеченным. Вторая причина стала для Эндрю более весомым доказательством, потому что он-то был не против, чтобы его посадили за что-то настолько серьёзное:

— Он знает действительно много опасных людей, а ещё больше людей знают о нём, — медленно перекатывал на языке Алекс, пока тушил огонь, который они развели на заднем дворе. — Если мы сожжём этот дом, то часть их слетится сюда как мухи, чтобы разузнать, что произошло, и забрать уцелевшие вещи.

— Уцелевшие вещи? — Эндрю копал достаточно глубокую, но небольшую по диаметрам ямку, чтобы закинуть туда всё, что осталось от топора и самого костра.

— Этот человек, хотя по его внешнему виду об этом догадаться было невозможно, владеет достаточно крупными суммами денег и... — ненадолго он замолчал, потом кинул взгляд на Эндрю, словно оценивал, насколько он заслуживает доверия. Очевидно, по каким-то причинам одна чаша перевесила. — Он делает поддельные документы. Многие захотят забрать его аппаратуру.

Эндрю не остановился ни на секунду. Единственной мыслью было только одно: «Значит не Алекс». Почему-то это не вызвало особого удивления, словно всё, что он успел узнать об этом человеке до этого, объяснялось этими словами.

Кроме того, было в третьих, о котором они не говорили, — это сделка. Если бы они сожгли дом, то не-Алекс сразу бы собрал вещи и убежал, о чём между строк оповещала не только даром отданная информация, которой он успел поделиться за время их уборки, но и такие мелочи, как тяжёлые шаги и сумка, которую тот продолжал теперь таскать с собой. Эндрю не желал оставаться в долгу, когда уже знал, что от него требовалось.

Последним, что они сделали — это перетащили ковёр из входного коридора в тот, который был между гостевой комнатой и спальней не-Алекса. Было почти шесть часов утра, и Эндрю понимал, что должен идти домой, знал, что Кэсс начнёт стучаться в дверь и ожидать его на завтрак, но, наконец-то, упав на входные ступеньки, понял, что это ему не под силу. Он даже не вздрогнул, когда не-Алекс сел с ним рядом: организм оказался слишком истощён.

Они молчали. Хотя Эндрю было что сказать, не-Алекс начал раньше, чем он:

— Ты хотел бы что-нибудь ещё?

Эндрю не знал, как так выходило, но этот человек по какой-то причине не прекращал его удивлять.

— Мне от тебя ничего не надо, — если говорить честно, Эндрю даже не понимал, к чему не-Алекс завёл этот разговор.

Он нахмурился, из-за чего огоньки рассвета интенсивно замерцали в его покрытых линзами глазах.

— Ты перекрыл свою часть сделки. Этого слишком много. Я не хочу оставаться перед кем-то в долгу.

«Как и ты», — невысказанным выражением повисло в воздухе, и если бы Эндрю не знал, что его лицо сейчас почти не изменилось — иногда ему самому казалось, что его лицевые мышцы почти закостенели — то, скорее всего, его бы взгляд задавал огромное количество вопросов, вплоть до уязвимого «почему тебе не всё равно»? Эндрю ненавидел Алекса или как бы там его не звали, за то, что который раз выводил его картину миру из строя. Словно говорил на том же языке, на котором говорил он сам, который не понимали взрослые. Словно умел читать его между строк. Словно понимал.

Это было опасно.

— Из того, что я успел узнать о тебе, можно сделать вывод, что ты представляешь опасность для всех вокруг тебя, — Эндрю намеренно проигнорировал, как дёрнулся не-Алекс на это замечание. — Убеди меня поверить тебе.

Мальчишка резко повернулся, не меньшее, чем его собственное замешательство отразилось на этих мягких чертах лица. Эндрю понимал, что ошибся, когда представлял, что этот мальчишка может плакаться в чужое женское плечо. Теперь он сомневался, что вообще существует что-то, что может довести его до слёз. Однако это не отменяло внешнюю, такую же обманчивую, как и её владелец мягкость.

— Чего ты хочешь? — настороженно спросил не-Алекс.

— Правды.

Эндрю знал, что саморазрушителен, но только сейчас, произнося эти слова, осознавал насколько. Потому что он хотел. Желал знать обо всём, что дало этому мальчишке возможность говорить на этом языке.

Алекс нахмурился, очевидно, где-то в словах Эндрю он нашёл противоречие. Пальцы невольно дёрнулись, именно в этот момент ему захотелось выкурить сигарету.

— Моя правда только убедит тебя в том, что я опасен.

Это и так было понятно.

— Я дам тебе жильё, и у тебя будет неделя, чтобы убедить меня в этом, — Эндрю видел, как лицо не-Алекса скривилось в непонимании. — Первый вопрос: какого твоё настоящее имя?

«Если Хендерсон соврёт, то я оставлю его прямо здесь, а завтра сожгу этот дом», — это позволило бы не отклоняться от изначального плана и не вестись на свою саморазрушительность. Эндрю помнил,что его изначальной целью была защита Аарона, и он всё ещё собирался добиться своего и навсегда оборвать связь со Спирами. Он не мог не сомневаться, что одного ответного письма с нелестным выражением будет достаточно, чтобы нормальный человек успокоился. Для некоторых из них и грубость не является очевидным отказом. Вместо этого они начинают считать, что ты любишь «пожёстче».

Эндрю просто отвёл взгляд. Смотреть на другого человека, чувствовать тепло чужого дыхания, хотя они сидели на приличном расстоянии друг от друга, пока в его голове вновь происходил хаус несмолкаемых воспоминаний, было слишком.

— Меня назвали в честь отца и я ненавижу это имя, — не-Алекс смотрел куда-то вперёд, но Эндрю знал, что сейчас он видел не лес. — Мама называла меня Абрамом.

— В честь какого-нибудь десятиюродного брата по маминой линии? — это было подобие шутки, на которую Эндрю ничего не ожидал. В конце концов, он не то что редко пытался говорить что-то смешное или даже близкое к этому, а вовсе избегал каких-либо разговоров. Просто Эндрю не был готов к ещё одной паническое атаке или истерике. Его кожа горела под рассветными лучами, однако сбоку послышался тихий смешок.

Эндрю заметил, как чужие губы расплылись в небольшой улыбке, словно эта полушутка действительно была достаточно забавной. За всю жизнь он впервые кого-то заставил смеяться над чем-то и, кажется, не был готов к тому, что не будет знать, как с этим поступить. Эндрю знал, какого это, когда в тебя тыкают пальцем и нагло хохочут другие, как будто сами не находятся в таком же положении. Таковы дети приютов, они ненавидят друг друга заранее.

Абрам смеялся не над ним и даже не вместе с ним, как это бывало в книгах, в которых жизнь описывалась солнечной, как летние жаркие дни, пропахшие потом и недовольством людей. Оказалось, что смех пахнет лесом и немного кровью.

— Не знаю, — его губы изогнулись острой, но не режущей улыбкой, как первые солнечные лучи, отражающиеся в его линзах. — Может и так, но мне нравилось это имя, хотя оно официально не было моим.

Это была правда, которую он мог принять, как запах смеха и цвет улыбки, без лишних отрицаний. Ничего разрушительного, просто факт. Солнце, Абрам, смерть.

Эндрю заставил себя встать со ступеньки:

— Бери сумку и пошли. Следующую неделю поживёшь со мной. Дальше я решу, куда тебя пристроить.