10 глава
– Про это ничего сказать не могу, зато точно знаю – она очень тебя любит, – говорит Виолла. Как-то странно слышать от постороннего человека про мамины чувства ко мне. – Я серьезно, Лина. Вчера в магазине она только о тебе и говорила. Какая ты ответственная, какая хорошая подруга, как здорово умеешь выбирать фильмы и угадывать, кого выгонят с кулинарного ТВ-шоу.
Ощущаю гордость – я и правда хороша во всем перечисленном, и приятно время от времени получить тому подтверждение.
– Да все мамы такие. Спорю, твоя тоже обожает рассказывать посторонним о тебе, – говорю я в попытке поднять Виолетте настроение.
– Не знаю. Иногда кажется, что она меня стыдится.
– С чего ей тебя стыдиться? – искренне негодую я.
– Потому что я лесбиянка, – говорит Виолетта, и атмосфера в комнате становится чуть легче.
Давайте проясним. Признание Виолетты не стало для меня полной неожиданностью. У меня хороший гей-радар, я всегда знала, что соседка не по мальчикам. Все-таки я примерно двадцать миллионов раз лазила по профилю Виолетты, знаю, какую музыку она любит, где предпочитает зависать и даже какие фильтры использует для селфи.
Честно говоря, наверное, будь Виолетта гетеро, я бы в неё так не втрескалась. Мне нравятся «явные» лесби, потому что я сама «явная» лесби и хотела бы встречаться с тем, с кем не пришлось бы прятаться. Еще я не в особом восторге от актеров, которым на экране приходится изображать традиционные отношения (за некоторыми исключениями вроде Хью Джекмана).
И все-таки, когда Виолла сказала: «Я лесбиянка», догадки словно получили… официальное подтверждение. Ну знаете, вроде того случая, когда Рики Мартин «совершил каминг-аут» и все удивились, но не его ориентации, а тому, что он решился об этом заявить. Внезапно стало куда приятнее слушать «Жить безумной жизнью», ведь ее исполнитель – открытый гей. Вот и сейчас я ощутила то же самое.
Поэтому без капли стыда решаю ответить правдой на правду:
– Я тоже. В смысле лесбиянка.
– Да, я догадалась, – почти мгновенно отвечает соседка.
Я никогда еще не общалась со своей ровесницей-лесби (если не считать переписки в интернете), и в голове вдруг один за другим возникает миллион вопросов. Мне даже кажется, что я сейчас взорвусь.
– Твоя мама в курсе? – озвучиваю я первая.
– Да. Я никогда не признавалась напрямую, но и никогда не скрывала. Это вроде как очевидно. Не знаю. Она то и дело повторяет: «Прекрати размахивать руками во время разговора, Ви», «Сядь как леди, Ви». Так что да, мама в курсе, но делает вид, будто нет. Как я и говорила, все сложно. А твоя?
– Знает. Я ей сказала.
– Серьезно? И как все прошло? – От любопытства Виолетта аж приподнимается на локтях.
– Да ничего особенного. Пришла, заявила: «Мама, мне нужно тебе кое-что сказать. Я лесбиянка. Пожалуйста, прими меня». Она ответила, что всегда знала, все нормально, и пообещала любить меня вечно.
Вообще-то, это весьма ужатая версия истории. На деле же все обстояло немного драматичнее – как и всегда в моей жизни.
Это было в прошлом году, когда я купила тот подростковый журнал с советами, как принять свою внешность. Осознав, что дурацкая статья мне ничем не поможет, я захныкала, но в какой-то момент плач вышел из-под контроля и превратился в настоящие рыдания. Громкие, истеричные, взахлеб. Мама рисовала на кухне, но прибежала на шум узнать, что случилось. Мне было так стыдно! За свое тело, за плач – и особенно за то, что мама все это увидела. Я не знала, как объяснить ей свое отчаяние. Хотелось сказать – мам, как ты, наверное, заметила, я слишком худая. В школе таких не любят, и в целом жизнь дерьмо.
Но не стала. Мне было боязно произносить такое вслух. И в попытке скрыть одну тайну я невольно выдала другую. Все так же в слезах я заявила:
– Мама, мне нужно кое-что тебе сказать. Я лесбиянка. Пожалуйста, прими меня.
Она тоже расплакалась, обняла меня, пообещала любить вечно. В итоге в ту ночь я легла спать счастливой. Словно гора упала с плеч. С тех пор я не стеснялась своей ориентации.
Разумеется, я не собираюсь выкладывать все это Виолетте на вторую ночь в одной спальне. Однако её устроила и сжатая версия событий. Помолчав какое-то время, Виолла тихонько говорит:
– Надеюсь, однажды моя мама тоже меня так примет.
Звучит немного грустно, будто соседка вот-вот готова расплакаться. Мне хочется её обнять, ведь именно так утешают людей, верно?
Вот только смелости не хватает.
– Не глупи. Она же твоя мама. И любит тебя с той самой секунды, как ты появилась на свет, – заверяю я, надеясь, что эти слова заменят объятия.
Виолла ничего не отвечает, и я лежу тихо, пока не засыпаю.
День 5
Просыпаюсь и слышу, как соседка шепотом беседует с кем-то по телефону. Я не хочу мешать и делаю вид, будто все еще сплю. Знаю, нехорошо подслушивать чужие разговоры, но спросонья не могу придумать другой выход из ситуации.
– Да, мам, я же сказала, все в порядке, кормят хорошо, я каждый день принимаю душ, и мне хватит чистых вещей до вашего возвращения, – с легким раздражением отчитывается Виолетта.
Громкая связь не включена, но я все равно слышу на том конце женский голос и могу разобрать каждое слово. Похоже, мама Виолетты тоже не в восторге от беседы. Она всегда такой была. Громкой.
– Ладно, ладно. Как только Рита встанет, я попрошу ее тебе перезвонить. Но правда, мам, не нужно, я же не ребенок… – Виолла осекается, а её мать продолжает что-то тараторить, не переводя дух.
Вдруг она говорит что-то особенно раздражающее, и соседка нетерпеливо вздыхает. Видимо, её мама тоже это слышит, потому что Виолетта тут же начинает оправдываться:
– Нет, мам, я не вздыхала. Слушай, еще очень рано. Я позвоню попозже. Все хорошо. Наслаждайся поездкой и, если захочешь поболтать, просто напиши! Звонить не надо! – Последнюю фразу она говорит уже в голос и вешает трубку.
Должно быть, в какой-то момент я забыла притворяться и уставилась в потолок. На чем меня Виолетта и ловит.
– Прости, что разбудила, – извиняется соседка. – Мама решила позвонить, ей непременно надо услышать мой голос, чтобы удостовериться: все в порядке. Ведь двухсот сообщений в день явно недостаточно. – Виолетта издает смешок, но какой-то нервный.
– Да все нормально, я уже сама просыпалась. Моя мама тоже такая. Закидывает меня сообщениями, если я не рядом с ней. Видела бы ты, что случилось, когда она освоила эмодзи!
Виолла смеется, а я чувствую себя грязным лжецом. Разумеется, все это неправда, кроме эмодзи: мама обожает вставлять их кучами. Однако она никогда не закидывает меня тревожными посланиями, потому что: не такая и я всегда рядом. Почему-то мне кажется, что если припомнить недостатки моей мамы, то это как-то поможет Виолетте наладить отношения с её собственной. Знаю, знаю, полная бессмыслица.
– Ох уж эти мамы, – вздыхает она.
– Ага, ага, – поддакиваю я, не представляя, как продолжить эту беседу.
А потом мы обе молча лежим, уткнувшись в телефоны. Интересно, как люди справлялись с неловкими паузами до того, как изобрели смартфоны?
После суббот с их пирогами мой любимый день недели – вторник, потому что именно по вторникам я встречаюсь с Оливией. Через несколько недель после того, как я призналась маме в своей ориентации, она предложила мне походить к психологу. Тогда я немного испугалась, потому что не поняла, пытается ли мама «вылечить» меня или решила, что я сошла с ума. Ей пришлось терпеливо объяснять мне: посещение психолога не делает меня чокнутой.
– Кстати, у кучи людей развиваются проблемы именно потому, что они не ходят к специалистам, – со смехом прибавила мама.
Мне всегда так хорошо после бесед с Оливией, что я с нетерпением жду вторников. Психология – это вам не лекарство от простуды, примешь таблетку – и на следующий день все уже нормально. Помню, на первом сеансе мне казалось: вот сейчас приду, она расскажет мне все тайны счастливой жизни, и я покину кабинет с нормальной фигурой и красивой, как по волшебству. Ничего подобного: психотерапия подразумевает долгий путь к выздоровлению. Но поверьте, если бы не моя специалистка, в этой истории было бы вдвое больше драмы и в три раза больше самобичевания.