Глава XIV. Между строк
Я всегда знала: если хочешь понять человека — смотри не на то, что он говорит, а на то, что он делает. Джекс в этом плане — ходячий учебник. Для остальных он всё тот же красавчик-задира: бросает ехидные шуточки, кидает свои фирменные ухмылки, хлопает по плечам пацанов и лениво скользит взглядом по девчонкам, будто они вообще не заслуживают его внимания. Но если приглядеться...
Он появился в школе ближе к первому звонку, но, как обычно, не спеша. Только это «не спеша» было фальшивкой. Я заметила это сразу, потому что смотрела за ним слишком долго, чтобы не отличить настоящее от маски. Его шаги слишком быстрые, почти резкие. И плечи напряжены, будто он несёт на них невидимый груз.
Обычно он входит в коридор так, что все автоматически разворачиваются в его сторону. Этот его хищный взгляд, дерзкая ухмылка, мол «я тут хозяин». Но сегодня он выглядел так, будто бежал не в школу, а от чего-то внутри себя.
Он вышел с лестничной площадки и хлопнул дверью с такой силой, что стекло в раме задребезжало. Несколько девчонок у класса хихикнули, но смех прозвучал нервно, как будто они не знали, как правильно реагировать. Зубл, вечно невозмутимая, даже дёрнулась. Я заметила это, потому что таких мелочей никогда не упускаю.
Джекс же сделал вид, что ничего не случилось. Широким движением достал сигарету, сунул её в зубы и чиркнул зажигалкой. В школьном коридоре. У окна. В утро понедельника. Он прекрасно знал, что препод может выйти в любую секунду и устроить разнос. Но ему было, блядь, всё равно.
Я смотрела, как он тянется к окну, выпускает дым так резко, будто хочет задушить им собственные мысли. Губы сжаты, взгляд уходит куда-то сквозь людей, будто он боится встретиться хоть с чьими-то глазами. Обычно он сам ищет взгляды — режет ими, цепляет, ставит на место. А тут... избегает.
Зубл начала травить шуточки, что Джекс курит «как дед у подъезда, только без табуретки». Гэнгл, как всегда, уткнулась в телефон, будто её вообще нет в этом мире. Они ничего не видели. Для них он тот же Джекс: дерзкий, наглый, самоуверенный.
А я видела больше. Я всегда вижу больше.
Сегодня он играл самого себя слишком напряжённо. Слишком правильно. Как актёр, который боится забыть текст. Каждый его жест кричал, что внутри полный бардак, что он пытается забетонировать трещины, но цемент сыпется прямо у него на глазах.
Я скрестила руки на груди, прислонилась к стене и молчала. Иногда, молчание — лучшее оружие. Пусть он думает, что всё под контролем. Пусть дымит, ухмыляется, срывается на шуточки. Но я всё равно вижу, что у него внутри.
И в такие моменты я чувствую странное: мы с ним слишком разные, и всё же... я понимаю его лучше, чем кто-либо.
***
Перемена в школе всегда казалась мне неким хаосом со своими законами. Кто-то бегает по коридорам, будто от этого зависит их жизнь, кто-то устраивает шумные разборки, кто-то тихо жмётся в углу с телефоном, и весь этот разноцветный, громкий калейдоскоп почему-то держится вместе. Джекс обычно был в самой гуще этого хаоса, как мотор, который заводит всех вокруг.
И сегодня, на первый взгляд, было так же. Он снова кидался фразами, будто жонглировал ножами, снова цеплял каждого, кто попадался ему под руку. Смех — громкий, резкий, обжигающий. Но я уже знала: за этим смехом что-то другое. Он был слишком коротким, будто отрывистым выдохом, слишком громким, чтобы быть настоящим. Это был не смех, а ширма.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Он умел скрываться. Вечно. Но теперь, когда я хоть немного прикоснулась к его настоящему, я замечала фальшь в каждом его движении.
Вот он снова зацепил Гэнгл:
— Слышь, Гэнгл, ты вообще в курсе, как выглядит наша классуха? Или думаешь, это какая-то NPC?
Смех пронёсся по рядам, но быстрый, неловкий. Гэнгл даже не повела бровью, её экран телефона отражал её лицо мёртвым светом. И мне стало её немного жаль. Но ещё сильнее мне было жаль самого Джекса. Потому что он выбрал именно её — самую тихую, самую безобидную. Это был не вызов, а способ доказать самому себе, что он всё ещё может управлять этим хаосом.
Проблема в том, что я видела: он никем не управлял. Он просто хватался за нитки, чтобы не утонуть.
Потом он переключился на учительницу.
Она зашла в класс — уставшая, с мешками под глазами, прижимая к груди кипу тетрадей. Взрослые иногда кажутся такими беззащитными. А он взял и ударил именно туда:
— О, проверка домашки? А вы уверены, что готовы к этому?
Вроде бы вежливо, даже мягко. Но я слышала сталь в его голосе. В каждом слове было «давай, споткнись, и я добью». Класс тихо зашумел, кто-то хихикнул, но смех вышел натянутым. Учительница промолчала, сделала вид, что не услышала, и повернулась к доске.
А я смотрела на Джекса и видела, как он улыбается уголком губ, но его пальцы на спинке стула дёргаются, будто он хочет ударить кулаком по дереву. Видела, как его глаза прищурены, но взгляд не на учительнице, а куда-то сквозь неё. Как будто она даже не существовала для него.
Зубл наклонилась ко мне, шёпотом:
— Он чего такой? Совсем сорвало?
Я только пожала плечами. Сказать правду? Что у него внутри бушует что-то, чего он не может сам назвать? Что он держится на грани и в любой момент может сорваться? Я не могла этого объяснить, потому что сама до конца не понимала.
Я знала одно: страшнее всего видеть его вот таким. Когда он не орёт, не кидается на людей, не рвётся вперёд. А когда он играет роль самого себя. Когда изображает смех, а внутри у него зияет пустота.
***
Я шла за Джексом по двору школы, пытаясь не выдавать себя. Остальные уже разбежались: Зубл громко орала на кого-то, устраивая мини-драму, Гэнгл сидела с телефоном, скрываясь в его экране, будто в панцире. А я? Я шла чуть позади, почти незаметно, наблюдая. Каждый его шаг, каждое движение казалось мне сигналом, который не заметят остальные.
Он резким движением хлопнул входную дверью, и я вздрогнула. Люди вокруг, может, и не заметили, но я — заметила. Не обычная резкость, а нервная. Сигарета в его руке дрожала чуть сильнее, чем обычно. Я видела, как он с силой выдыхает дым, словно пытаясь выдавить из себя что-то, что слишком долго держал внутри. И его глаза... они были другими. Резко сузились, будто пытались спрятать что-то от мира, но я это уже прочитала.
Я сделала вид, что не замечаю, и бросила одну из своих фирменных фраз:
— Ну что, герой, снова весь такой... недосягаемый?
Он обернулся, на лице привычная кривоватая улыбка, но взгляд стал резче, холоднее.
— Слушай, Рагата, — сказал он хрипловато, — ты хоть знаешь, что такое отдыхать от своей наблюдательности?
Я чуть улыбнулась, потому что это было слишком очевидно. Его тон был грубый, резкий, с ноткой злости, которой раньше не было. И я понимала, что эта злость — не на меня. Она на ситуацию, на него самого, на весь мир.
— Расслабься, — тихо сказала я, слегка наклонив голову, — а то прям режешь своими глазами.
Он хмыкнул, словно это шутка, но я знала: это маска. Он всегда так делал — оборачивал всё в сарказм, злость, бравурность, чтобы никто не видел настоящего. А я видела. Я всегда вижу.
Каждое его движение, каждая деталь. Как он вертит сигарету, как пальцы сжимаются в кулак, как иногда дыхание становится чуть резче. Всё это рассказывало историю, которую он пытался скрыть. И знаете что? Это зацепило меня.
Я знала, что он боится привязываться. Риббит оставил свой след. Предательство, которое он никогда не забудет. И теперь он строит этот образ крутого, дерзкого, независимого. Но маска трещит. И я это вижу. Я вижу все трещины, которые он тщательно прячет от своих друзей.
— Ну что, герой, — начала я, слегка улыбаясь, чтобы смягчить тон, — почему весь такой напряжённый сегодня?
Он рассмеялся громко, с издёвкой, словно пытаясь сбить меня с мысли:
— Ты что, блядь, ебанулась или что? Я сказал же — всё норм. Я просто хочу побыть один.
Я нахмурилась: «Один, да? Ну-ну...» В его словах была правда — но правда эта пряталась за слоем сарказма и злости. И я это видела.
— Один, говоришь... — тихо, почти шёпотом. — А ты сам понимаешь, почему?
Он резко обернулся, и я видела, как напряжение во всём теле вздёрнулось. Резкий взгляд, быстрый вдох, потом выдох, будто пытается выдавить из себя слова, которые боится сказать.
— Что за хуйню ты несешь? — выдал он, с силой сжав кулаки. — Ты реально думаешь, что я буду тебе объяснять свои дела?
Я чуть отступила, но внутренняя решимость не позволяла отпустить:
— Я не прошу. Просто... хочу понять.
Он замолчал, и коридор наполнился странной тишиной, нарушаемой только отдалённым шумом школы. Его взгляд скользнул мимо меня, но я видела: он думает. И в этот момент что-то изменилось.
— Это... тебя не касается. — сказал он. Голос хриплый, чуть ниже, чем обычно. — Ты не знаешь что такое предательство.
Я чуть приподняла бровь. Это было впервые, когда он не прикрывался сарказмом или шуткой. Он показал кусочек настоящего себя. Маленький, тихий, ранимый кусочек, который он держал внутри слишком долго.
— Хм... — тихо сказала я, пытаясь не показать, как сильно это меня тронуло. — Предательство, говоришь... Это про Риббита?
Он вздрогнул, будто я ткнула пальцем в больное место. Потом резко отвернулся, а голос стал резче:
— Ну да, блядь, про него. Хватит копаться, окей?
Но я уже не могла остановиться. Я видела, что он пытается держаться, но маска трещит:
— Джекс... я вижу тебя. Всё. Не весь мир, не друзей, не одноклассников. А тебя. И это не про Риббита.
Он замолчал, взгляд на мгновение стал пустым, почти потерянным. Я слышала, как он медленно дышит, ощущала напряжение, словно оно тяжело повисло в воздухе между нами.
— Знаешь что, Рагата... — хрипло начал он, — лучше бы ты не видела этого.
Но я уже видела. И это странное ощущение — когда кто-то, кто всегда играет, вдруг не может скрыться — заставляло сердце биться быстрее.
Я чуть улыбнулась, хотя внутри всё дрожало:
— Слушай, я не отступлю. Я буду рядом. Даже если тебе это не нравится.
Он хотел сказать что-то резкое, бросить сарказм, но не смог. Просто посмотрел на меня, и я знала: маска сломалась, хоть и на мгновение.
— Как хочешь... — выдохнул он, с трудом, — но не жди, что я буду таким каждый день.
Я кивнула, внутренняя улыбка тихо расползлась:
— Не жду. Но буду рядом. Когда сломаешься — я хочу быть рядом.