Так ты вернёшь мне ту сигарету?

Мне написал один знакомый. Даже не друг, а так, чувак из параллели, с которым я пару раз курил за школой, и то больше из скуки, чем из дружбы. Я даже имени его толком не помню, у меня все эти школьные лица смешались в одну серую кашу. Но именно он вдруг выкинул в личку сообщение:

«Вписка у Рича, приходи, будет весело».

Всё. Ни тебе нормального приглашения, ни уточнения «приходи с кем-то», ни даже «чувак, без тебя никак». Просто «будет весело». И я аж заржал, когда прочитал.

«Весело».

Да, блядь, я знаю, как это выглядит. Куча незнакомых людей, половина из которых придёт только ради того, чтобы бесплатно нажраться и наснимать сторис. Комнаты забиты дымом так, что глаза режет, алкоголь разлит по липким столам, на кухне какой-то долбоёб рассказывает о «глубоком смысле» рэпа, который сам же и напел на диктофон, кто-то дерётся за последнюю сигарету, кто-то блюёт в ванну, кто-то трахает кого-то в коридоре, и все делают вид, будто у них лучшая ночь в жизни.

Я это уже видел десятки раз.

И каждый раз думал: какого хуя я снова сюда иду?

Я не собирался. Честно. Сидел у себя в комнате, ковырялся в телефоне, даже хотел лечь спать пораньше. Но потом глянул на стену, на эту ебучую картину дождливого города, на мольберт, на краски, — и понял, что если останусь дома, просто сорвусь. Потому что стены давят. Потому что пустота орёт. Потому что мать всё равно где-то шляется, и в квартире кроме меня только эта мёртвая тишина.

Так что да. Лучше уж вписка.

Хоть шум заглушит мысли. Хоть на пару часов.

Я натянул худи, напялил старые кроссы, сунул наушники в уши и вышел. В подъезде пахло кошками и чем-то сырым, неприятным, и я даже обрадовался — хоть какое-то разнообразие, а не этот кислый запах красок, что въелся в мою комнату.

На улице было прохладно. Типичная осень: асфальт ещё блестел после дождя, как будто кто-то разлил по нему нефть, лужи отражали тусклый свет фонарей, а воздух был сырой, тяжёлый. Смешанный запах бензина, мокрых листьев и чужого дыма бил в нос. Я засунул руки в карманы и пошёл медленно, никуда не торопясь.

И, конечно же, в голове снова всплыло её лицо.

Рагата.

Чёртова наблюдательная стерва.

Я даже не хотел вспоминать, но мозг сам вертел этот разговор, как заезженную кассету.

Её слова сидели во мне, как заноза. «Когда ты сломаешься».

И как же меня это, блядь, бесило.

Она сказала это спокойно, почти равнодушно, но я-то знал — она не бросает слова просто так. У неё глаза, как рентген: видят то, что остальные игнорят. Она не повелась на моё вечное «мне похуй», не поверила в мои дешёвые шутки и усмешки.

И да, блядь, это было хуже всего.

Потому что она права.

Я вспомнил, как она смотрела на меня тогда. Не с жалостью — я бы её за жалость нахуй послал в тот же момент. Не с презрением — это тоже привычно. Она смотрела так, будто знала: я вру. Себе, всем вокруг.

И этот её взгляд прожёг меня до костей.

Я пнул камень на дороге так, что он отлетел в лужу и брызги попали на штаны. Выругался сквозь зубы и достал сигарету.

— Ломаюсь, значит, да? — пробормотал я вслух, зажимая сигу в зубах. — Да пошла ты...

Огонёк вспыхнул, дым хлестанул в лёгкие, и я почувствовал, как голова чуть закружилась. Хорошо. Хоть что-то настоящее.

Я выдохнул в сторону, смотря, как дым смешивается с холодным воздухом.

Может, она и права. Может, я реально уже трещу по швам. Но мне всё равно. Сегодня точно всё равно.

Через пару кварталов показался дом Рича. Обычная многоэтажка, облупленный подъезд, мусор у дверей, но из окон уже бил свет, а музыка, заглушаемая стенами, глухо долбила по ушам.

Я выкинул бычок в лужу, натянул капюшон, вдохнул поглубже и шагнул к двери.

Вечер начинался.

Дверь в подъезд была распахнута, будто её кто-то реально пинком вышиб. Железо побито, ручка болталась, на стенах — следы грязных подошв. Даже с улицы было слышно, как изнутри вытекает гул. Я остановился на секунду, вдохнул — и сразу пожалел. В нос ударило так, что захотелось развернуться обратно. Дешёвое бухло, которое воняет, даже если закрыто в бутылке, тут лилось явно без тормозов. Этот аромат перебивался дымом сиг, сладковатой жижей вейпов и ещё чем-то с резким травяным запахом. Я скривился, но шагнул дальше — поздно было передумывать.

На первом этаже, как всегда, под лестницей валялись два чувака. Один лежал с закрытыми глазами, как будто спал, но пальцы продолжали держать сигу. Второй сидел рядом и орал кому-то в телефон:

— Да я ща приду, бля! Ща-а-а!.. — И тут же залип, словно забыл, с кем говорил.

Я прошёл мимо, они даже не заметили.

Чем выше поднимался, тем плотнее становился гул. На третьем этаже стены дрожали, как будто сам дом стал огромным динамиком. Басы били в грудь, отдавали в зубы. Музыка была из тех, что ставят, когда всем похер на вкус, главное — громко, чтобы мозги закипали.

Дверь квартиры Рича была распахнута настежь. На площадке уже толпились люди. Один курил прямо в проём, задувая дым внутрь. Девка в блестящей майке обнималась с парнем так, что у неё спина выгибалась назад. А рядом, прямо на полу, сидел какой-то тип с полузакрытыми глазами, крутил пустую банку и бормотал что-то вроде: «Нормально... норм... вообще норм».

— О, Джекс! — кто-то заорал, когда я шагнул внутрь. Я даже не разобрал, кто. Может, тот чувак, что меня звал. Может, вообще рандом. Какая, нахуй, разница?

Я кивнул и протиснулся дальше.

И меня сразу накрыло.

Квартира перестала быть квартирой. Это был ад в четырёх стенах. Коридор завален обувью. Кроссовки, сапоги, каблуки, кеды — всё в одной куче. Кто-то пытался найти свои, но скорее напоминал крысу, роющуюся в мусоре. В воздухе висел запах перегара, вперемешку с духами и потным телом.

На кухне — толпа. Бутылки — где только можно. На столе — лужа пива, по которой кто-то рукой рисовал круги и хохотал. На подоконнике — пластиковый стакан с чем-то жёлтым, подозрительно похожим на мочу. В холодильник лез парень, и прямо оттуда рукой доставал колбасу, жрал, а его дружки ржали, будто это лучший комик в истории.

В зале горели гирлянды, мигая разными цветами, как в дешёвом клубе. На стену кто-то включил психоделический скринсейвер с ноута, и все уставились, будто это арт-объект. На диване трое сцепились в кучу — уже не разберёшь, кто кому кто. У окна парнишка в очках вещал трём девчонкам историю «как он на районе чуть не попал под раздачу». Голос у него дрожал, но он явно кайфовал от собственной важности. Девчонки кивали, но глаза у них бегали по комнате, высматривая кого-то интереснее.

Всё это погружено в дым. Настолько густой, что через пару минут казалось, что лёгкие внутри уже покрылись налётом. Сигареты, косяки, вейпы — всё сразу. Один чувак выпускал облако пара прямо в потолок, другой пытался кольца дуть, у него не выходило, и он злился, как ребёнок.

Я протиснулся вперёд. Кто-то хлопнул меня по плечу:

— Эй, красавчик, бухать будешь?

Я даже не посмотрел, кто. Взял стакан, сунутый в руку. Горло обожгло так, будто я реально влил керосин. Я морщился, но сделал вид, что норм. Здесь главное — не показать слабость. Если криванёшься, сразу найдётся тот, кто начнёт ржать.

Дальше по пути я заметил чувака, который уже слетел с катушек. Он сидел на полу, качался туда-сюда и шептал про «вселенскую справедливость». Рядом с ним девка в коротком платье ржала так громко, что хотелось уши закрыть.

И я поймал себя на мысли. Скучно. Реально скучно. Настолько предсказуемо, что даже противно. Всё по одной и той же схеме. Бухло, блевота, смех, «любовь всей жизни» на полчаса. Утром все забудут, кто с кем тёрся.

Я вспомнил слова Рагаты. Как она смотрела прямо мне в лицо и говорила, что я сам себя загоняю. Что всё это — пустое. И вот я тут. В этом шуме, дыме, среди людей, которые ничего обо мне не знают и никогда не узнают. Просто лица. Просто тела. Просто статисты чужого вечера.

Я поднял стакан и сделал ещё глоток. Уже легче пошло. Может, реально стоит забыться. Хоть на пару часов.

И вот тогда я её увидел.

Помни.

Она сидела в углу комнаты на диване. Сжалась так, что казалось — хочет стать меньше, чем есть. Прямо перед ней пара чуть ли не жевала друг друга, а она втиснулась в этот диван, как ненужная деталь. В руках у неё был стакан, она держала его обеими руками, будто боялась уронить. Плечи сжаты, взгляд вниз.

И это было дико странно.

В школе Помни никогда не выглядела такой потерянной. Даже когда молчала, даже когда уходила в себя — у неё была какая-то своя целостность, будто она в своём мире и ей нормально. А тут — чужая. Сломанная.

Я ухмыльнулся.

Ну заебись. Теперь ещё и она здесь. Вот чего я точно не ожидал.

Я замедлил шаг. Честно? У меня в тот момент мелькнула мысль: «Развернись и уйди, Джекс. Это не твоё дело». Но ноги сами потащили вперёд.

— Джекс?.. — её голос прорезал шум, когда я оказался рядом.

— Ага, — кивнул я и сел, вытесняя плечом какого-то типчика, который уже косился на неё. Тот пробурчал что-то вроде «эй, чё за херня», но, увидев меня, сразу съехал.

Ну хоть на что-то моя репутация пригождается.

— Ты чё тут делаешь? — спросил я, глядя на неё, стараясь не слишком показывать удивление.

Она пожала плечами, уставившись в стакан.

— Меня позвали. Подумала... попробую.

— Попробуешь что? — хмыкнул я. — Вдохнуть этой вони и не сдохнуть?

Она фыркнула. Усмешка вышла какая-то кривоватая.

— Типа того.

Я глянул на её стакан. Жёлтая жидкость с пузырьками — явно что-то дешёвое, газировка вперемешку с водкой. Я взял, понюхал, скривился и вернул ей.

— Слушай, — наклонился я ближе, потому что музыка заглушала полмира. — Ты ж ненавидишь всё это.

Она прищурилась и вдруг спросила:

— А ты любишь?

Меня будто ударило током. Я хотел сразу отшутиться, мол, «да, кайфую, вот прям люблю смотреть на пьяных дебилов», но её глаза были слишком серьёзные. Она смотрела так, будто ждала честного ответа.

— Я умею делать вид, что мне это нравится. — выдал я, пожав плечами.

Она не отводила взгляда. Секунда, две. Мне стало неловко.

— Ну тогда давай сделаем вид вместе. — сказала она и придвинула свой стакан ко мне.

Я замер.

Охренеть. Это, мать его, Помни. Та, что всегда ходит с прямой спиной, та, что никогда не врёт в глаза, та, что вообще старается держаться подальше от всей этой херни. И она сейчас сама предлагает мне напиться с ней.

Я усмехнулся, поднял свой стакан и чокнулся с ней.

— Договорились.

Первый глоток жёг горло, второй — отдал плесенью и сахаром. На третьем стало чуть легче. Не от вкуса — от того, что рядом сидит она, и у нас как будто появилась маленькая общая тайна: мы оба не вписываемся в этот бардак, но решили остаться здесь вместе.

— Ну, и как? — спросила она, чуть склонив голову.

— Говно, но работает, — ответил я.

Она усмехнулась уголком губ. Но напряжение в её плечах не исчезло. Я видел, как она скользит взглядом по комнате — будто каждый человек здесь враг, который в любой момент может к ней подойти.

— Если честно, — вдруг сказала она тихо, — я не понимаю, зачем сюда пришла.

— Добро пожаловать в клуб, — усмехнулся я. — Я тоже не понимаю, зачем я здесь.

— Может, мы оба дураки, — вздохнула она.

— Или нам просто скучно, — сказал я, глядя прямо ей в глаза.

Она снова задержала на мне взгляд. В нём не было кокетства или игры. Только усталость и... какая-то честность. Слишком настоящая для этого места.

Мы снова выпили. Вокруг становилось всё громче, музыка била по ушам, кто-то уже орал так, что голос срывался, но это переставало иметь значение. Я чувствовал только её рядом и лёгкое тепло, которое разливалось внутри.

Странно. Помни всегда казалась далёкой, расчетливой, почти неприступной. А сейчас она сидит со мной в углу этой дерьмовой вписки и пьёт. Может, она не такая уж неприступная. Может, она такая же уставшая, как я.

Я наклонился ближе и сказал:

— Ну что? Напьёмся так, чтобы забыть всё нахуй?

Её глаза сверкнули. Не весело, не радостно. Скорее — отчаянно.

— Давай.

Мы снова чокнулись. И в тот момент я понял: да похуй, чем всё закончится. Главное, что я не один.

***

Я отпил из стакана и почувствовал, как дешёвый алкоголь мягко растёкся по груди, разогревая каждый нерв, будто мелкое пламя внутри. Горло уже не жгло, взгляд размазался, но, блядь, это было лучше, чем сидеть дома, слушая, как мама где-то матерится на идиотский сериал или исчезает на пару часов в свои бесконечные блядские дела. Чёрт возьми, этот мир здесь — шум, запахи, чужие голоса — казался полным дерьмом, но хотя бы я чувствовал что-то.

— Эй, я в туалет. — сказал я, вставая, и случайно задел локтем парня, который пытался присесть на полу между людьми. Он хмыкнул, ничего не сказал, а я даже не извинился. Плевать, мне было похуй.

Помни кивнула, не отводя взгляда. Она уже не была так напряжена. Было видно, как алкоголь уже давно взял свое и вскружил ей голову. И на секунду сердце ёкнуло. Её взгляд... усталый, честный. Всё вокруг — крики, смех, танцы и запах перегара — растворилось. Остался только этот тихий островок, и я понял, что хочу остаться здесь, рядом с ней, хоть на секунду.

Я пробирался сквозь толпу, стараясь не задеть кого-то лишний раз. Курящие подростки с криками «дай закурить», кто-то танцевал так, что чуть не сбил меня с ног, музыка гремела в ушах, как рёв механического зверя, а я почти не слушал её — мои мысли были только о ней. Как странно было сидеть рядом и вдруг почувствовать, что можно довериться. Блядь, довериться... я, Джекс, привыкший держать всех на расстоянии.

Туалет оказался в узком коридоре на другом конце квартиры. Дверь скрипнула, и я на мгновение закрыл глаза. Вдох — смешанный запах перегара, блевоты, дерма и чего-то металлического. Эта вписка была адом. Люди играли свои дерьмовые игры, а я всегда оставался в стороне. И всё же я думал о ней. Она была островком тишины в этом хаосе, и это было странно, странно до боли.

Я сделал своё дело и вышел обратно. Дверь скрипнула, и я на мгновение застыл, ловя ритм собственного дыхания. На пороге комнаты я услышал что-то, что заставило кровь стечь к голове — странный хруст бутылки и тихий, сдавленный смех.

Я резко взглянул в сторону. Помни всё ещё сидела там, где и оставил её, её фигура тонкой тенью выделялась среди хаоса. Но рядом с ней кто-то наклонился слишком близко. Сначала мне показалось, что парень просто пытается присесть, но затем взгляд упёрся в его руку. Она медленно и осторожно скользнула к её стакану.

Сердце застучало бешено. Висками пронзила паника. Блядь, нет. Ни хрена.

Я рванулся вперёд, не думая, просто действуя. Стакан сорвался у него из рук, и холодная жидкость расплескалась, разбрызгавшись на его одежду и волосы. Водка, коньяк, что там было — хуй знает, но звук удара жидкости о голову разорвал пространство, как гром.

— Нахуя ты к ней лезешь?! — вырвалось из меня, голос сорвался, стал почти криком, разрывая гулкую музыку и шум толпы. В этот момент я почувствовал всё: ярость, страх, желание защитить, паническую необходимость быть рядом с ней.

Парень отпрыгнул, промокший, растерянный и, видно, в шоке. Люди вокруг замерли. Кто-то задрожал от неожиданности, кто-то захихикал, но мне было похуй на всех.

Помни застыла на месте, её глаза — смесь удивления, страха и благодарности — встретились с моими. Её взгляд был таким... искренним. Такого доверия я никогда не видел, и это только усилило жар внутри груди.

Я сжал кулаки, дыхание прерывистое. Каждый мускул напряжён, как будто готовится к следующему удару. Левой рукой я схватил ублюдка за грязную футболку, а правой уже замахнулся на его испуганное слащавое ебало, но меня начали оттаскивать какие-то ублюдки. Мне хотелось кричать на весь этот дерьмовый мир: «Не смей трогать её! Никогда!»

Я выдернул руки из чужой хватки и подбежал к Помни.

— Всё нормально? — спросил я, пытаясь заставить голос звучать спокойнее, но это было ложью. В груди бушевала буря, которую не спрятать ни за сарказмом, ни за равнодушием.

— Да... — прошептала она, дрожа чуть ли не физически.

Сердце моё сжалось ещё сильнее. Я смотрел на неё и чувствовал, как желание защитить перерастает в что-то, что нельзя назвать просто дружбой. Каждая клетка в теле кричала, что её нельзя отпускать ни на секунду.

— Я не отпущу этого выблядка, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как голос рвётся наружу, как крик, который держал внутри слишком долго. — Ни за что.

Я начал глазами искать того мудака, но его уже и след простыл. Как же тебе повезло.

Помни чуть приподнялась и положила руку мне на плечо. Не для поддержки, а как тихое «спасибо». И в этот момент я понял одну простую вещь. Здесь, среди всей этой жести, этого хаоса, её нельзя доверять никому, кроме меня.

Я сжал кулаки, дыхание всё ещё прерывистое, мышцы напряжены, взгляд острый. Всё остальное вокруг растворилось: шум, свет, запахи. Был только я и она, и это чувство — защищать, быть рядом, не позволять никому причинить ей боль.

— Слушай, — начал я, стараясь не выдать дрожь в голосе и успокоиться хоть немного, — я тебя домой отведу.

Она замерла. Я видел, как её глаза резко расширились, как будто она пыталась оценить, насколько серьёзно я говорю. Медленно покачала головой:

— Нет, если отец увидит меня в таком состоянии... он убьёт. Я сказала, что иду ночевать к подруге.

Чёрт. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Сердце стучало так, что казалось, каждый удар отдаётся в висках. Её голос звучал тихо, речь невнятная. Она и двух секунд на ногах не устоит, не говоря уже о том, чтобы нормально объясниться.

— Ладно, — пробормотал я сквозь зубы. — Значит... ко мне.

***

Мы вышли на улицу. Ветер ударил в лицо, резкий и ледяной, но мне было похуй — казалось, что внутри я уже горю сам. Вокруг запахи улицы, смешанные с воспоминаниями вечера, с перегаром, с музыкой, которая гудела в голове, будто барабанная установка на повторе. Всё было слишком ярко и слишком медленно одновременно.

Я шёл рядом и пытался не дать ей споткнуться. Каждый шаг казался странным. Ноги не совсем слушались, а мысли прыгали туда-сюда: «не дай ей упасть... не дай... чёрт, зачем я вообще здесь?».

Она слегка шаталась, смеялась над чем-то дурацким, и каждый её смех врезался прямо в голову, расшатывая остатки рассудка.

— Джекс... спасибо, — пробормотала она тихо. Я почти не понимал слов, они плавно плыли вокруг меня, но где-то глубоко внутри задели. — Я... не знаю, что бы было без тебя.

Я хмыкнул, пытаясь казаться крутым, но всё внутри дрожало.

— Да ладно, это просто... херня какая-то. — сказал я, но мозг подкидывал странные, расплывчатые картинки: как будто её глаза горят, как будто я сам плыву по океану алкоголя, и всё вокруг — просто шум.

Внутри меня что-то разгорелось. Что-то странное, горячее и резкое. Я никогда ещё не чувствовал подобное к кому-то. Даже когда был трезв, даже когда делал вид, что мне всё равно, — этого не было. Сейчас же было такое ощущение, как будто каждая клетка внутри меня кричит: «держи её! защити!» И алкоголь только усиливал это чувство, размывая границы между страхом, заботой и каким-то безумным желанием быть рядом.

Мы шли дальше, и я ловил каждое её движение, каждую неловкость, каждый её взгляд. Всё казалось медленным и важным одновременно, как будто мир вокруг сжался до этих шагов, до её дыхания, до её рук.

Я видел, как она держится за свою куртку; как её пальцы дрожат; её кривую улыбку; как глаза блестят то ли от фонарей, то ли от алкоголя. И в этот момент я понял, что хочу быть рядом с ней. Не из-за чувства долга, не из-за того, что это вроде бы «правильно», а потому что блядь, я не могу её оставить.

***

Я едва держался на ногах, когда мы вошли в мою квартиру. Мир вокруг казался мягким, смазанным, словно я смотрел на него сквозь мутное стекло. Музыка с вписки всё ещё гудела в голове, смешиваясь с тупой тяжестью в груди от дешёвого алкоголя. Помни шла рядом, слегка покачиваясь, то смеясь, то тихо бурча что-то себе под нос. Она была пьяная, и это ощущалось во всём: в её движениях, в дыхании, в том, как взгляд слегка блуждал.

— Эй, дай я... — начал я. Руки дрожали, когда пытался снять с неё куртку, — ...блядь, аккуратнее...

Но она резко отдернула плечо, развернулась и, смеясь хрипло и пьяно, выдала:

— Джекс! Чё ты мне куртку трогаешь, а? Я сама справлюсь!

— Ладно-ладно — пробормотал я, покраснев, но хрипло смеясь. — Просто, блядь, хотел помочь!

Она бросила на меня один из своих этих дерзких взглядов — игривых, нахальных, и я чуть не споткнулся. Всё внутри шевелилось странно: сердце сжалось, в висках пульсировал алкоголь, и в каждом её движении я чувствовал... не знаю, возбуждение? Заботу? Смешно, пьяно, неразборчиво.

Я всё же ухватил её за локоть, стараясь удержать себя и её, и потащил в комнату. Пол скрипел, я чуть не влетел в стол, руки дрожали, каждый шаг давался с трудом. Она периодически натыкалась на меня локтем и тихо бурчала что-то вроде:

— Блядь, Джекс... осторожнее!

— Да блядь, да... я знаю. — пробормотал я, словно оправдываясь, хотя внутри всё пылало. — Сука... просто держись за меня.

Мы наконец дошли до комнаты, и я, почти падая, уселся на край кровати. С пьяной неловкостью пытался аккуратно уложить её на подушку. Она слегка сопротивлялась, смеялась, бурчала и царапала меня ногтем по руке, но не сильно, просто игриво.

— Ты прям такой... трогательный, Джекс... — прошептала она, глаза блестят, дыхание слегка сбилось, и это пьяное «Джекс» ударило меня прямо в грудь.

Это ещё что? Пьяные бредни? Я просто кивнул и продолжил снимать с неё ботинки. Мы конечно сильно наследили, мать пизды может даст. Хотя зная её она даже не заметит. А когда она вообще меня в последний раз замечала? И замечала ли?..

Так, о чем это я.

— Слушай... — пробурчала она. — Ты такой... красивый.

Я замер.

— Че? — Я повернул свою голову к ней и заметил её улыбку. Расплывчатую, хитрую... искреннею...

— Не так, как говорят остальные... — Продолжила она. — У тебя и лицо ничего такое, и думаю под одеждой тоже... есть на что посмотреть. — Она медленно перевела взгляд с моего лица на мой торс.

Я дернулся, неловко засмеялся, алкоголь заставлял язык ватно заплетаться, и внутри пронеслась мысль: «Блядь, она реально со мной заигрывает... или просто пьяная и не в себе?» Но каждый новый её взгляд, каждое случайное прикосновение заставляли сердце бешено колотиться.

— Помни... — пробормотал я, пытаясь протянуть руку. — Ты... ты реально...

Слова застряли в горле. Она снова улыбнулась — пьяная, игривая, с лукавым блеском в глазах. Я не успел опомниться, как она уткнулась мне в шею.

Я замер и ахуел. Что происходит? Но алкоголь, смешанный с её теплом и запахом волос, затуманил разум. Я не мог сопротивляться.

Мои руки дрожали, когда я аккуратно обвёл её талию, пытаясь не уронить, одновременно ощущая пьяное возбуждение. Она мягко прижималась ко мне, тихо хохотала и гладила меня по телу, будто проверяла, насколько я сопротивляюсь. Я понимал, что всё это — пьяный хаос, но мне было похуй, я не мог остановиться.

— Блядь... — выдохнул я, когда её руки скользнули по моей спине. — Ты реально... заводишь, сука.

Она лишь улыбнулась, чуть заикаясь от смеха, и снова приблизилась. Я, пьяный и смущённый, старался уложить её аккуратно на кровать, боясь, что сорвусь, упаду и разрушу этот момент.

Я сидел на краю кровати, кутаясь в пьяную неловкость и почти не веря, что это реально происходит. Помни была рядом, и весь мир за окном, весь шум и запахи улицы, музыка и смех — всё это вдруг перестало существовать. Только она. И я, идиот пьяный, который пытается быть осторожным, но совершенно не понимает, как себя вести.

— Ты, блядь, кринжовый, Джекс... — пробормотала она, её голос был хриплым, смех смешался с заиканием, и я понял, что её, похоже, разнесло сильнее меня. — Помоги мне снять эту чёртову кофту, или я задохнусь!

Я неловко попытался помочь, дергал рукава, в попытке освободить её руки, и чуть не врезался лицом в её волосы. Запах шампуня и пьяного дыхания смешался с запахом её кожи — и блядь, это сводило с ума. Каждое движение, каждый её вздох был словно удар током. Я пытался быть осторожным, но алкоголь уже сделал своё: руки дрожали, пальцы неловко скользили по ткани, а сердце выскакивало из груди.

— Ладно, блядь, — пробормотал я, почти хохоча, — ты сама реально... сама прям... — слова застряли, потому что она снова резко приблизилась, её нос коснулся моего. Пьяное тепло её тела, запах её парфюма и смешение алкоголя буквально опьяняли меня сильнее самого спиртного.

Она тихо хихикнула, и это было как удар в грудь — смешно, остро, и дико возбуждающе одновременно. Потом аккуратно притянула меня к себе и поцеловала. Я замер, а мозг, пьяный до предела, попытался сопротивляться, но тело просто не откликнулось. Её губы... мягкие, тонкие, такие вкусные...

Руки пытались найти место, где держать её, не уронить, не навредить, но весь этот пьяный хаос только усиливал каждое прикосновение.

Помни шептала что-то невнятное, смешивая слова с хихиканьем и вздохами, а я, дрожащий и ошарашенный, повторял за ней, едва понимая, что делаю. Её руки скользили по моей спине, обвивали талию, как будто проверяя границы, а мои пальцы, дрожащие, осторожно, почти боясь, исследовали её плечи, спину и... Грудь.

— Ты реально... охрененно смотришься, — пробормотал я, заикаясь и краснея, пьяно врезаясь глазами в её взгляд. — Блядь... ну ты...

Она снова засмеялась, едва удерживая равновесие на кровати, и притянула меня к себе, целуя так, будто проверяла, насколько я могу устоять. Я пытался отстраниться, думал, что всё это от алкоголя, что завтра буду ругать себя за это, но каждый её взгляд, каждое шептание, каждый смешок тянул меня к ней сильнее.

Мы медленно начали снимать верхнюю одежду — я, пьяный и неловкий, помогал ей с последней майкой, стараясь не выдать своего волнения. Она игриво улыбалась, словно проверяя мою реакцию. Мои пальцы осторожно скользили по её коже, стараясь запомнить каждый момент. Её глаза сияли в полумраке, а дыхание становилось всё тяжелее. Я прижимал её руки к кровати, и навис сверху, стараясь не надавить, не спугнуть, и одновременно глаза с жадностью рассматривали каждую деталь — её плечи, шею, грудь в лифчике, тонкую кожу, дрожь её пальцев.

— Блядь... охренеть, — пробормотал я, не понимая, было ли это страхом, смущением или возбуждением.

Она хихикала, покусывала губу и шептала что-то вроде:

— Джекс..., да ты вообще не умеешь это делать...

— Блядь, ну я стараюсь... — ответил я, пьяно смущаясь, чувствуя, как внутри всё горит, как будто адреналин и алкоголь слились в одно.

Медленно, осторожно, я начал целовать её шею, ключицы, плечи, а она тихо стонала, отвечая взаимностью, притягивая меня ближе. Каждый её стон, каждый случайный жест — взрывал мозг, смешивая пьяное возбуждение с нервной дрожью.

Я дрожал, краснел, мы пьяно смеялись оба, пытаясь сохранить хоть какую-то осторожность. Но внутри я понимал одно. Блядь, это реально что-то новое, и, даже будучи пьяным, я хочу это продолжать. Я хочу быть рядом с ней, хочу чувствовать это тепло, эти дрожащие руки, этот смех и стоны.

И я не собирался останавливаться.

Она снова притянула меня к себе, слабо шепча что-то невнятное, смешивая слова с хихиканьем, с тем странным блеском в глазах, который можно встретить только у человека, уже наполовину потерявшего контроль над собой. Я —пьяный, растерянный и слегка ошарашенный, навис над ней как придурок, но тело само делало то, что хотело: руки сами прижимали её ладони, губы тянулись к её коже. Словно мозг на паузе, а все рефлексы — на полной мощности.

— Джекс... — почти прошептала она, покусывая губу и наклоняясь ближе. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?

— Блядь... — я, заикаясь, краснел и одновременно чувствовал, как кровь стынет в висках от возбуждения. — я... эээ... вроде?..

Она хихикнула, отстраняясь на пару сантиметров, но тут же притянула меня обратно, её пальцы скользнули по моим волосам, а взгляд цеплялся за мой, стеклянный, немного растерянный от алкоголя. И в этом взгляде был этот дерзкий огонёк, который невозможно было игнорировать, который сжигал мозг, но одновременно — невероятно манил.

Она не в себе, да? Но черт, почему я сам... пиздец...

Она провела пальцами по моему подбородку, потом по плечу, и каждый её жест заставлял меня терять остатки контроля. Пьяный мозг старался анализировать: «Что ты вообще делаешь? Она же... блядь... реально это делает!» — но руки, губы, дыхание действовали сами. Я осторожно прижимал её к кровати, удерживая руку на покрывале, словно боясь, что она вот-вот сорвётся или что-то пойдёт не так. Каждое её движение — лёгкое, но намеренное — жгло меня изнутри.

— Джекс... ты такой блядский идиот... — тихо сказала она, смеясь, прижимаясь ближе. — Почему я должна была сделать первый шаг? Но мне нравится...

Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но пьяный мозг выдавал сумбурные мысли: «Ахуеть... что я вообще делаю? Она целится в шею, а я... черт, руки сами шевелятся...» — а губы уже скользили по её коже, оставляя лёгкие поцелуи на шее, плечах, ключицах.

Она отвечала взаимностью, тихо стонала, снова притягивала меня к себе. Каждый её шёпот и каждое лёгкое касание пробивали меня насквозь. Пьяная голова пыталась логически понять, что происходит, но тело полностью захватило управление — дыхание, руки, губы, сердце — всё работало в режиме хаоса.

Её губы снова нашли мои — жадные, тёплые, влажные, и на секунду весь мир просто нахуй выключился. Я перестал соображать, где я, кто я и что происходит. Всё свелось в одну точку — её дыхание, её губы, её руки на моей спине.

Запах перегара смешался с запахом её волос — сладким, густым, тянущимся, и этот дурман ебашил по голове сильнее, чем сам алкоголь. Слышался её смех — приглушённый, дерзкий, полупьяный. Он бил прямо в грудь, будто издевался надо мной, и одновременно сводил с ума.

Мы целовались. Сначала — неловко, сбивчиво, с громким сопением и стуком зубов. Я даже ахуел от того, как это неуклюже и в то же время яростно. Потом — всё плавнее, увереннее, будто мы учились друг другу прямо в моменте. Её язык касался моего, я задыхался, губы горели, и каждый новый поцелуй был как удар ножом.

Она прикусила мою нижнюю губу так резко, что я тихо застонал сквозь этот укус, и вцепился в неё сильнее. В голове — пустота и пожар одновременно. Все мысли сгорели нахуй, осталось только её тело и моё дрожащее дыхание.

— Помни... блядь... — выдавил я, когда её ладони скользнули выше, по груди, по шее. Сердце колотилось так, будто оно сейчас вылетит из грудной клетки.

Она не ответила. Только засмеялась низко, сипло, почти звериным шёпотом. А потом внезапно толкнула меня в грудь. Я потерял равновесие, рухнул назад и чуть не ебанулся мимо кровати, но матрас спас.

— Эй... ты чё... — хотел возмутиться, но не успел.

Она уже была сверху. Нависала надо мной, уперевшись коленями по обе стороны моих бёдер. Волосы свисали вниз, щекотали мне лицо, глаза блестели, дыхание было сбито, а губы распухли от поцелуев. Она выглядела одновременно как дьявол и как спасение. И в этом всем было столько дикости, что я забыл, как дышать.

— Моя очередь... — хрипло спросила она, наклоняясь ближе.

Я только выдохнул что-то невнятное, и в этот момент её губы уже впились в мою шею.

Я закрыл глаза, и меня перекосило от удовольствия. Её поцелуи были беспощадными — то быстрые и горячие, будто она срывалась на мне, то долгие и мучительные, оставляющие следы. Она скользила губами вдоль шеи, задержалась на ключице, а потом неожиданно прикусила.

— А-а, сука... — вырвалось у меня, и я сам охуел от громкости и того, насколько это было... приятно.

Я застонал, глухо, непроизвольно, и внутри вспыхнул стыд, который тут же растворился в кайфе.

— Блядь... — прошептал я, не зная, куда деть руки.

Я попытался схватить её за талию, притянуть к себе, но она перехватила мои запястья и со смехом прижала их к матрасу. Её пальцы были крепкими, несмотря на то, что она сама шаталась.

— Не рыпайся. — прошептала она и снова вцепилась губами в мою шею.

И я не рыпался.

И я ахуел окончательно. Я, Джекс, который привык быть тем, кто всё контролирует, кто дерзит, огрызается, ведёт за собой... сейчас был раздавлен её взглядом, её весом, её губами. Она играла со мной, держа меня полностью в своих руках.

Она двигалась вверх, по подбородку, по щеке, снова возвращалась к губам. И каждый поцелуй был как удар током, будто по венам разгоняли огонь. Пьяный мозг уже не справлялся, мысли путались. «Это реально? Это Помни? Она же... блядь...»

Но тело больше не слушалось. Оно само тянулось к ней, губы жадно отвечали, дыхание сбивалось.

Я чувствовал её дыхание на своём лице, её вес на бёдрах, её пальцы, держащие мои руки. Я чувствовал, как она дразнит меня, играется, проверяет, насколько я готов.

Её руки всё ещё держали мои запястья, прижатые к матрасу, и я чувствовал, как они дрожат — но не от слабости, а от того, что она будто сама кайфовала от этого контроля. И в тот момент мне показалось, что я не просто сдался — я реально принадлежал ей, нахуй.

Я стонал, сам не контролируя звук, и от этого стыда накатывало ещё больше. Никогда в жизни я так не стонал — громко, честно, будто наизнанку выворачивало.

— Джекс, — прошептала она прямо в ухо, и у меня затекло всё внутри. Голос у неё был низкий, сиплый, но такой возбуждающий. — Ты даже не представляешь, как глупо выглядишь сейчас.

— Я?.. блядь... я не... — пробормотал я, сбиваясь на каждом слове.

Но она не дала договорить. Снова впилась губами в мою шею, медленно, жадно, оставляя мокрый след. Потом прикусила так резко, что я выгнулся всем телом. Я уткнулся затылком в подушку, зубы стиснулись, но стон всё равно вырвался наружу, глухой и отчаянный.

Она усмехнулась прямо на моей коже, и от этой усмешки стало ещё хуже. Горячо. Стыдно. Пиздец приятно.

Она отпустила мои руки, но не потому что устала — а потому что знала, что я уже не дернусь. Я лежал как прибитый, только пальцы сжимали простыню так, что костяшки побелели.

— Ёб твою мать... — выдохнул я, и дыхание сбилось.

Она целовала всё выше и выше, каждый поцелуй был медленным, влажным, жадным. Где-то она задерживалась, водила языком по коже, где-то резко прикусывала, оставляя след. Я чувствовал, как тело теряет контроль полностью, и только стонал, как будто это был единственный способ дышать.

А я... я в мыслях только умолял: «Не останавливайся. Ради всего, блядь, не останавливайся».

— Блядь... я не понимаю, — прохрипел я, едва дыша, — как так вышло, что ты... ты играешь со мной... а не наоборот?

Она подняла голову, глянула прямо в глаза и улыбнулась — хитро, пьяно, но при этом страшно уверенно.

— Потому что ты позволяешь, Джекс. — сказала она тихо, и её голос пробрал меня сильнее любых прикосновений.

И она снова прижалась ко мне, а я уже не мог сопротивляться. Хотелось кричать, что это неправильно, что я должен вести, но вместо этого внутри было только одно: «Пожалуйста, продолжай. Не останавливайся, прошу тебя».