Глава XXI. Кожа помнит все.
Мы дошли до её подъезда, когда солнце уже почти скрылось за домами, оставив на небе только тонкую оранжевую полоску, которая медленно угасала, как сигарета, забытая в пепельнице. Небо было тяжёлым, свинцовым, с редкими проблесками света за облаками, будто кто-то там, наверху, пытался включить лампу, но лампочка перегорела. Дождь так и не пошёл, но воздух был таким влажным, насыщенным влагой, что каждый вдох казался глотком воды из старого колодца — холодной, с привкусом земли и ржавчины. Волосы Помни вились мелкими колечками у висков и на затылке, потому что влажность всегда делала их непослушными, и я смотрел на эти колечки, как на что-то знакомое, родное, хотя знал их всего несколько месяцев.
Она всё ещё держала меня за руку. Не крепко, не так, чтобы кожа побелела. Просто переплела наши пальцы, ладонь к ладони, и тепло её кожи медленно просачивалось в мою, как кофе в кружку по утрам.
Мы шли молча уже минут десять, и это молчание не было неловким — оно было тяжёлым, густым, как воздух вокруг, но в нём было место для всего, что я не мог сказать вслух.
В лифте мы стояли близко, но не касались плечами. Старый механизм гудел низко, вибрация отдавалась в ногах, кабина дёргалась на каждом этаже, как будто уставала подниматься. Я смотрел на цифры над дверью: 1... 2... 3... 4... 5... Они светились красным, тускло.
Она смотрела на меня. Я чувствовал это кожей — её взгляд на моём профиле, на шее, на руках, которые я держал в карманах куртки.
Я не поворачивался. Боялся, что если повернусь, то скажу что-то не то. Или просто поцелую её прямо здесь, в этом вонючем лифте, и всё сорвётся.
Дверь квартиры открылась с привычным скрипом петель. Внутри было темно, только на кухне горела маленькая лампочка над плитой, жёлтая, тусклая, как старая луна, которая забыла, как светить ярко. Пахло кофе, который она варила утром, и ещё чем-то сладким, наверное, печеньем, которое ее мама оставила на столе. Кошка мяукнула где-то в глубине квартиры, но не вышла — она всегда пряталась от чужих, хотя я уже не был чужим.
Она отпустила мою руку только чтобы снять кеды. Сначала левый — нагнулась, развязала шнурок, который всегда завязывала двойным узлом, чтобы не развязывался. Потом правый.
Она выпрямилась, откинула волосы с лица и посмотрела на меня. Не улыбнулась. Просто посмотрела. Глаза тёмные, чуть припухшие от недосыпа и от того, что весь день в школе она тоже видела мою пустоту.
— Разувайся. — сказала тихо, почти шёпотом.
Я кивнул. Снял кроссы медленно, поставил их рядом с её. Аккуратно, носками к стене.
Потом она взяла меня за руку снова — пальцы холодные от улицы, но сразу стали теплее — и повела в свою комнату.
Комната была такой же, как я помнил её по тем редким разам, когда заходил «просто так». Стены в постерах старых фильмов — «Lost in Translation», «Before Sunrise», чёрно-белые кадры, которые она распечатывала сама. Полки с книгами — Мураками, конечно, но не только, ещё Кафка, Буковски, какие-то французские поэты, имена которых я не мог выговорить. Старая мыльница на столе с потрёпанным ремнём. Кровать не заправлена — простыня смята, подушка вмята, как будто она весь день лежала и думала, или просто спала, чтобы не думать. На подоконнике стояла банка с засохшими маркерами и пустая пачка сигарет — той же марки, что и у меня. Лампа с абажуром в мелкий цветочек горела слабо, отбрасывая длинные тени на стены — тени от книг, от фотоаппарата, от нас.
Воздух в комнате был тёплый, застоявшийся, с лёгким запахом её духов — что-то древесное, с ноткой ванили, которое всегда оставалось на моей куртке после того, как мы обнимались.
Она закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла, и щелчок замка прозвучал как точка в предложении.
Мы сели на кровать. Рядом. Колени почти касались. Молчание было густым, как воздух перед грозой, — оно давило на уши, на грудь, на виски. Я смотрел на свои руки — пальцы длинные, костяшки чуть побелели от того, как я их сжимал. Она смотрела на пол, на потёртый ковёр с длинным ворсом.
Молчание длилось долго. Так долго, что я начал слышать тиканье часов на кухне — старых, механических.
Тик.
Так.
Тик.
Так.
Как сердце, которое не знает, биться ему или остановиться.
Я чувствовал её дыхание — ровное, спокойное. Чувствовал тепло её тела — оно просачивалось через сантиметры воздуха между нами. Чувствовал запах — шампунь, сигареты, чуть пота от долгого дня в школе.
И тогда я понял.
Это не кончится сегодня. Эта пустота.
Но с ней — можно дышать.
Она повернулась ко мне первой. Взяла мою руку. Пальцы холодные. Но крепкие. Переплела наши пальцы, как на улице.
— Ты весь день был далеко. — сказала тихо.
Не вопрос.
Факт.
Я кивнул. Не смог сказать ничего.
Она придвинулась ближе. Положила голову мне на плечо. Я обнял её. Не думая. Просто обнял рукой за талию, второй — за плечи. Она прижалась. Вся.
Мы сидели так долго. Может, час. Может, больше. За окном совсем стемнело: город включил фонари, и этот свет пробивался полосками сквозь шторы, падал на пол, на ковёр, на наши ноги.
Я чувствовал её дыхание на своей шее. Тёплое. Ровное. Она не торопила. Не спрашивала «что с тобой». Просто была. Как воздух. Как дождь за окном, который наконец пошёл тихо, ровными каплями по стеклу.
И тогда что-то внутри меня сдвинулось. Не резко. Медленно. Как лёд весной, когда он начинает трещать, но ещё держится.
Я повернулся к ней. Смотрел долго. Она смотрела в ответ. Глаза тёмные, почти чёрные в этом свете. Без страха. Без жалости. Просто с любовью.
— Помни...
— Да?
— Я люблю тебя.
Слова вышли тихо. Но ясно. Без дрожи. Без сомнения. Как будто я говорил их всю жизнь.
Она замерла. Потом улыбнулась. Не широко. Просто уголками губ. И глаза заблестели — не от слёз, а от чего-то другого.
— Я знаю. — сказала она. — Я тебя тоже люблю.
Я поцеловал её.
Сначала в лоб — долго, прижимаясь губами к коже.
Потом в щёку, чувствуя, как она чуть краснеет.
Потом в губы — медленно, осторожно, как будто это был первый раз.
Она ответила. Руки её скользнули мне под свитер — холодные пальцы на тёплой коже. Мои – ей в волосы: запутались в прядях, которые всегда выбивались.
Мы легли. Не торопясь. Одежда уходила медленно: свитер, футболка, джинсы — всё на пол, в одну кучу. Кожа к коже. Тепло к теплу.
Воздух в комнате стал тяжелее, гуще, будто кто-то добавил в него каплю мёда.
Она лежала на спине, голова на подушке, волосы разметались по белой наволочке, как чёрные чернила на бумаге. Я — рядом, на боку, опираясь на локоть. Свет лампы падал на её кожу мягко, золотисто, подчёркивая каждую мелочь, лёгкие веснушки на плечах, тонкую цепочку на шее, маленькую родинку под левой грудью, шрам на рёбре — от падения с велосипеда в детстве, она рассказывала мне как-то ночью по телефону.
Мы уже видели друг друга. Тот вечер. Пьяный. Хаотичный. Она сверху, я снизу, руки везде, губы везде, смех и стоны вперемешку. Но тогда всё было как в тумане — алкоголь, возбуждение, страх. Теперь — трезвые. И это было по-другому. Страшнее. По-настоящему.
Я провёл пальцами по её плечу — медленно, от ключицы к локтю. Кожа была тёплой, гладкой, с лёгким мурашками, когда я касался.
Она вздрогнула. Не от холода.
От меня.
— Помнишь тот вечер? — спросил я тихо. Голос вышел хриплый, будто я не говорил целый день.
— Помню, — ответила она. Улыбнулась уголком губ.
— Ты была сверху. И я не мог пошевелиться.
Она засмеялась тихо, почти беззвучно. Повернулась ко мне лицом. Глаза блестели в полумраке.
— А ты стонал так громко, что я думала, соседи услышат.
— Пиздёшь. — сказал я, но улыбнулся.
— Правда. Ты был... потерянный. Но красивый.
Я наклонился. Поцеловал её в плечо. Там, где родинка. Потом ниже — к ключице. Она выдохнула. Руки её нашли мою спину — пальцы прошлись по позвоночнику, нашли старый шрам от падения с дерева в детстве.
Мы знали тела друг друга. Не полностью. Но достаточно, чтобы не бояться.
Я лёг на неё осторожно, не весь вес, только чтобы чувствовать. Кожа к коже. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам.
Она была теплой. Мягкой. Живой.
Я поцеловал её шею, медленно, губами, языком, зубами слегка. Она выгнулась. Руки её в моих волосах, пальцы запутались, потянули чуть сильнее.
— Джекс... — прошептала.
— Да?
— Не торопись.
Я кивнул. Не торопился.
Мои руки скользили по её бокам — медленно, как будто я изучал карту, которую уже знал, но хотел запомнить заново. По рёбрам. По талии. По бёдрам. Она дрожала под пальцами, лёгко, почти незаметно, но я чувствовал.
Она отвечала. Её руки на моей спине, ногти слегка царапали, оставляли следы, которые завтра будут гореть под душем. По плечам. По груди. По животу. Ниже.
Когда я коснулся её между ног, осторожно, пальцами, она выдохнула резко. Закрыла глаза. Раздвинула ноги шире.
Я продолжал. Медленно. Кругами. Она была мокрой. Готовой. Но мы не торопились.
Потом она потянула меня вверх. Поцеловала в губы — глубоко, с языком, как будто хотела проглотить.
Я вошёл в неё медленно. Очень медленно. Сначала только чуть. Она закусила губу. Глаза открыла, затем посмотрела прямо на меня.
— Всё хорошо?
— Да. Продолжай.
Я продолжал. С паузами. Когда она дышала тяжело. Когда привыкала. Когда мы просто лежали соединённые и смотрели друг на друга.
Когда вошёл полностью — мы оба выдохнули. Как будто ждали этого всю жизнь.
Потом начали двигаться. Медленно. В ритме, который нашли сами — не быстрый, не медленный, просто наш. Она обхватила меня ногами. Руками за шею. Я держал её за талию, за бёдра.
Мы целовались всё время. Губы. Шея. Плечи. Грудь.
Она стонала тихо, в мой рот, в подушку, в воздух.
Когда она кончила, тихо, вцепившись в меня пальцами, выгнувшись дугой, я почувствовал, как всё внутри сжалось. Я вышел. Кончил на её живот, горячо, сильно, долго.
Мы лежали, не двигаясь, минуты три, может четыре. Только дыхание — тяжёлое, прерывистое, мокрое от пота и слёз. Я всё ещё был на ней, опирался на локти, чтобы не раздавить, но тело уже весило тонну, мышцы дрожали, как после драки. Между нами липкая, горячая лужица моего оргазма на её животе, чуть выше пупка.
Она дышала ртом, губы распухшие, щёки красные, волосы прилипли ко лбу и вискам. Я смотрел на неё сверху и думал: «блядь, это реально случилось». И сразу после: «а теперь что?»
Она первой нарушила тишину. Голос хриплый, почти чужой
— Джекс... ты живой?
Я выдохнул сквозь зубы, попытался засмеяться — вышло хрипло, как у старика.
— Вроде... а ты?
Она медленно подняла руку, провела пальцами по моей щеке, по губам. Пальцы дрожали.
— Болит... — сказала тихо, почти виновато. — Там. Но... хорошо болит.
Я сглотнул. Сразу почувствовал себя последним мудаком.
— Прости... я слишком...
— Нет, — перебила она резко, сжала мою руку. — Не извиняйся. Я сама хотела. Просто... первый раз. Оба знаем.
Я кивнул. Слез с неё медленно, осторожно, чтобы не сделать больнее. Я лёг рядом на спину. Она — на бок, лицом ко мне. Нога её легла на мое бедро: она была тёплая, чуть липкая. Мы молчали. Только дождь за окном ровный, как пульс.
Потом она вдруг засмеялась, тихо, почти беззвучно, уткнулась мне в плечо.
— Что? — спросил я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх.
— У тебя на спине... следы от моих ногтей.
Я повернул голову, попытался увидеть. Не увидел, но почувствовал жжение.
— Ну и хуй с ними, — сказал я. — Будет что вспомнить.
Она провела пальцем по этим следам — лёгко, почти нежно.
— Прости... я не хотела так сильно.
— Хотела, — усмехнулся я. — И мне понравилось, сука.
Она снова засмеялась — уже громче. Потом вдруг стала серьёзной. Подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза.
— Джекс... это был первый раз? Для нас обоих?
Я кивнул. Не стал врать.
— Да. Ты первая.
Она моргнула. Глаза заблестели сильнее.
— Ты тоже... Первый.
Мы молчали. Это молчание было другим — не тяжёлым, а... тёплым. Как будто мы только что подписали контракт кровью. Или спермой. Или слезами. У кого что.
Она потянулась к тумбочке, достала пачку салфеток. Вытерла себя медленно, аккуратно. Потом меня. Живот, член, бёдра. Я лежал и смотрел как она это делает, сосредоточенно, почти заботливо. Потом отбросила салфетки в сторону, легла обратно ко мне. Прижалась всем телом, грудь к моей груди, живот к моему животу, ноги переплела с моими.
— Холодно? — спросила она.
— Нет. Тепло. Очень.
Она уткнулась носом мне в шею. Я обнял её крепче. Рука на её талии. Просто лежала, не сжимала, просто грелась. Другая рука в волосах перебирала пряди.
— Знаешь... — прошептала она в мою кожу. — Я думала, будет больнее. И страшнее. А получилось... как будто дома.
Я усмехнулся
— Это потому что ты со мной. Я — твой дом.
Она подняла голову. Смотрела долго. Потом поцеловала медленно, глубоко. Как будто поставила точку. Или начало.
— Я тебя люблю, — сказала она прямо в губы.
— И я тебя, — ответил я.
И впервые за весь день почувствовал, что это правда. Без пустоты. Без страха. Просто правда.
Мы лежали так ещё долго. Дождь за окном стучал всё тише. Потом вообще затих. Мы заснули. Вместе. Голые. Обнявшись. Впервые за всю жизнь.
Утром будет школа. Будут люди. Будут вопросы. Но это будет потом. А сейчас была только она. Её дыхание на моей шее. Её рука на моём сердце. И тишина, в которой наконец-то не было крика.
Только мы. И этого было достаточно. На всю ночь. На всё утро. На всё, что будет дальше.