Глава 2. Выздоровление
Меня просили молчать. Мама так и не могла остановиться плакать и умолять Бога оставить меня живой. Мне было страшно и стыдно. Николь тоже не могла сдерживать слёз. Она просила прощения, признаваясь, что умышленно дала мне именно эту сигарету.
- Я думала: она поможет тебе расслабиться, - сказала она, держа меня за руку, - и, знаешь, так все делают, но я и подумать не могла, что сейчас ты будешь лежать передо мной в больничной сорочке вся до смерти бледная, и тебе будет так хреново. Серьёзно, Нелли, прости.
- Давай на чистоту. Что мы курили? - спрашиваю её я.
- Мариху...
Я перебила её.
- Ясно. Не продолжай.
Даже мои анализы не могли показать точных результатов моего нынешнего состояния. От каждого неровного пульса по моим венам, от каждого тяжёлого вдоха кислорода в мои лёгкие до каждой молитвы моей мамы я всё больше ощущала то, как с каждой секундой мне становилось всё хуже, и в один момент я поняла: скоро придёт и мой конец. Хочу сказать, что чем ближе ты находишься к большой, так скажем, поездке на небеса, тем больше ты начинаешь ценить всё, что ты, чёрт возьми, когда-либо имела. Я, например, даже и вспомнить не могу, когда я радовалась новому дню. Я не шучу, ведь это действительно так, а что сейчас? Как только я чувствую, что мои вены, сосуды и мышцы просто превращаются в кусок человеческого мяса, я начинаю радоваться, что я ещё могу плакать от боли, плакать, словно пропуская всю боль и слёзы через свою душу, что я ещё могу смеяться от того, что я радуюсь таким вещам, и добавлю, что я счастлива, потому что не каждый может даже просто ощутить боль, а я её чувствую. Действительно чувствую.
Никакие таблетки, растворы, вещества не могли помочь мне оставить всё то, что происходит внутри меня. Казалось бы, пару затяжек какой-то дряни вчера вечером, а я уже считаю минуты до того, как мне предстоит прощаться с мамой навсегда. Даже никакие болеутоляющие не справлялись заглушить мою боль внутри. В какие-то секунды я чувствовала всем телом свой пульс. Каждой частичкой своего бледного тела.
Было больно смотреть на маму. На то, как она плачет, когда смотрит на меня. Чувствовать её холодные руки, словно мои, только я уже своих почти не чувствовала. Губы мои так высыхали, что я едва могла ей повторять "Я тебя люблю". Слушать врачей было страшнее маме, чем мне. Я уже убедила себя, что умру, а у неё была надежда, и я была счастлива видеть, что она верила в меня. Искренне верила.
Дэн звонил мне, чтобы спросить, как я. На каждый его вопрос насчёт меня я в шутку отвечала, что ещё жива, а он, похоже, воспринимал это ещё более в шутку, чем даже я сама. Разговаривать было с ним не о чем, поэтому я просто попросила, чтобы он поговорил с Николь, и повесила трубку.
Мне резко стало плохо. В глазах заметно потемнело: я снова отключилась. Мама заметила, что я перестала разговаривать, и закричала, попросив на помощь врача. Ещё через секунду я даже не могла больше слышать голоса вокруг, ничего не могла видеть. Я хотела пошевелиться, но мной будто завладели: я не смогла и пальцем дёрнуть. В голове всё ещё звучал мой голос, мой, и только мой, но, как бы я не кричала, со страхом спрашивая "что случилось?", меня, как показалось, никто не слышал. Всё тело обвела невероятная резкая боль. Я была, словно в банке, оставаясь наедине с самой собой. Одна.
Никто не мог понять что случилось со мной, но все этого ждали. Ждали, когда вещество подействует с новой силой, разрушая мои кости или растворяя мои внутренние органы заживо. Это должно было случиться именно тогда, когда оно наполнит всю меня целиком: каждый кровеносный сосуд, каждую клетку тела. Но всё произошло гораздо хуже: ритм сердца критически замедлился. Мне было тяжело дышать. Меня откачивали несколько часов. Благодарю Бога, что хотя бы сердце не остановилось окончательно. Словно лёгкие сжались внутри, а я сдалась. Перестала бороться. Потом всё закончилось, но я не могла дышать как раньше. Доза кислорода уже не казалась мне спасением, а я едва могла думать о том, что завтра следующий день настанет и для меня. Я открыла глаза, и первым, что я увидела, когда это сделала, был больничный свет ламп в реанимации. Я, как поняла, была уже здесь, а ведь еще недавно я лежала в своей палате, держа маму за руку.
- Нелли, ты слышишь меня? - издалека послышался голос мамы. Я могла слегка пошевелить засохшими губами, приоткрывая глаза, но, как бы я не старалась кричать, я могла только открывать и закрывать рот, не произнося ни единого звука. Меня отвозили снова в палату и то, что меня успокаивало, были лишь мамины холодные руки, что держали мои. Я сразу уснула от эмоций и волнения.
Постоянный приём лекарств, ежедневные процедуры и мамина вера в меня не давали себя ждать: спустя несколько дней мне наконец-то стало лучше. С Николь мы не виделись уже больше полумесяца, и я начала нервничать, что наша крепкая дружба в конечном итоге дала трещину. Мама успокаивала, что всё с ней будет в порядке, когда от звонка до звонка на линии я слышала только "абонент временно недоступен".
А когда моё пребывание в больнице пересекло отметку в целый месяц, врачи уже начали упоминать мою долгожданную выписку. Все хотели, чтобы я была полностью здорова. Меня обещали отпустить домой уже через пару дней. Я была рада слышать это. Рада была чувствовать, что могу дышать, и моя голова при этом не кружится. Дэн тоже спустя некоторое время перестал брать свой мобильник, а мне так хотелось слышать знакомый голос. Хоть чей-нибудь. Я уже собиралась звонить даже папе.
Мой отец сам по себе хороший человек. Ну, по крайней мере, я запомнила его именно таким. Он был очень добрым, заботливым, много улыбался и наслаждался жизнью, но однажды всё изменилось. Отец, как я помню, пришёл домой и без причины начал избивать маму. Я только помню то, как она кричала, умоляя подумать о том, что он делает, но с каждой маминой просьбой сквозь слёзы и любовь к нему он бил её всё сильнее. В итоге, маме сказали, что она больше никогда не сможет иметь детей. Мне ещё не было восьми, когда всё это случилось, но я до сих пор помню почти всё. После суда папа пропал без вести. Мама в конце концов забрала заявление на отца, а он даже не вернулся. Я сохранила его номер, но мама всё не разрешает звонить: она не хочет даже на секунду думать о том, что он мог за это время уже умереть.
Я смотрела в телефон, снова и снова читая имена контактов. Всё жду, чтобы нажать рядом с именем "папа" вызов.