8.
После той сцены у школы Сону держался бодро. Он ходил, задирал подбородок, щурился на всех, кто слишком долго смотрел на Ники.
Он знал, что теперь никто не рискнёт подойти. Все видели эти пометки, эти поцелуи. Все знали, чей он.
Но ночь — она делает слабым даже самого злого зверька.
Сону сидел на подоконнике у Ники дома — коленки подтянуты к груди, голова уткнута в рукав толстовки, чужой — самой тёплой, пропитанной запахом табака и металла.
Где-то за стеной слышался хриплый смех Ники — тот переписывался с кем-то в телефоне, что-то шутил. Сону слышал, как имя какой-то девчонки проскакивает между «ага», «позже» и «да, не вопрос».
Внутри у него всё скрутило. Ему вдруг стало так страшно, что это «мой» однажды кончится. Что эти отметины сотрутся — и кто-то другой нарисует их на его Ники.
Он не заметил, как начал плакать. Сначала просто дрожали плечи, потом горячие слёзы скатились по щекам, размазываясь о чужой рукав.
Он всхлипывал тихо-тихо, стараясь, чтобы Ники не услышал. Но тот услышал. Он всегда слышал.
Дверь комнаты скрипнула, шаги тяжёлые. И вдруг — тёплые ладони под мышками, крепкие руки под коленями. Сону вскрикнул тихо, когда Ники поднял его на руки, будто он ничего не весил.
— Куколка… — голос был не таким, как обычно. Не лениво-ухмыляющийся, не дразнящий. Он звучал растерянно. — Ты чего, а? Ты чего плачешь?
Сону отвернул лицо, шмыгнул носом, уткнулся лбом ему в ключицу. Но слёзы не остановились — наоборот, от прикосновения Ники они побежали сильнее, горячими дорожками по его шее.
— Эй, эй, — Ники чуть встряхнул его, поднимая выше и сажая прямо себе на бедро, прижимая его голову к своему плечу. — Ты чего, слышишь? Кто тебя обидел, котёнок?
Сону всхлипнул так жалобно, что Ники даже дышать перестал. Он провёл ладонью по его спине — дрожащей, почти не знал, что делать.
— Скажи мне. Ну? — прошептал он, утыкаясь носом в его волосы. — Ты же мой. Зачем ты так?
Сону чуть отстранился — глаза распухли, нос покраснел, губы дрожат, как у ребёнка.
— Ты… ты уйдёшь… — хрипло выдавил он. — Ты будешь с другими. Ты… Я не смогу… Я не смогу, если ты уйдёшь, понял?!
Ники застыл, а потом вдруг коротко, резко засмеялся — не в обиду, а как будто не верил своим ушам.
— Дурак ты. — Его голос был хриплый, но в нём дрожала нежность, которой он никому не показывал. — Ты чего придумал такое, а?
Он сел с ним прямо на диван, не отпуская — наоборот, прижал крепче, так что Сону оказался почти свернутым у него на коленях.
Пальцы Ники перебирали его волосы, ладонь скользнула под свитер, чтобы прижать к себе голую спину — доказать, что он здесь, что он не уйдёт.
— Никогда. Слышишь? Никогда не уйду, куколка. Даже если ты меня сам выгонишь — всё равно буду под дверью сидеть. — Он коснулся губами его виска, почти шёпотом. — Я твой. Только твой.
Сону прижал кулачки к его груди и всхлипнул ещё громче — но теперь это уже не страх, а отчаянное облегчение.
— Я… я просто боюсь… Ты же красивый… Ты можешь кого угодно…
— И что? — Ники усмехнулся, проводя носом по его щеке. — Только ты умеешь так реветь из-за меня. Только ты так метишь меня. Другие могут только смотреть. Я их не слышу.
Он мягко взял Сону за подбородок, поднял его лицо и, не давая опомниться, впился губами — солёный поцелуй, горячий, трескучий. Он слизывал эти слёзы прямо с его щёк, шепча сквозь поцелуй:
— Мой. Самый любимый. Самый лучший.
— Обещай… — выдохнул Сону, вцепляясь пальцами в его футболку. — Обещай, что я всегда смогу вот так…
— Всегда. — Ники отстранился ровно на секунду, чтобы посмотреть в его глаза. Его взгляд был таким тёплым, что Сону снова заплакал, но теперь это были слёзы тихого счастья. — Ты всегда сможешь держать меня. Кусать. Отмечать. Плакать на мне. Всё можно.
Он уложил Сону обратно к себе на грудь, покачивая, как ребёнка. Пальцы медленно чертили круги по его лопаткам.
— Не плачь, куколка. Лучше засыпай. Я никуда не уйду. И никогда не дам никому влезть между нами.
И когда Сону наконец уснул прямо у него на груди, всхлипывая сквозь сон, Ники тихо посмотрел в потолок и прошептал себе под нос:
— Никогда тебя не отдам, слышишь? Пусть хоть весь мир сгорит.