ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ - Погоня за призраком
Время потеряло свою форму. Если бы кто-то спросил Сири, что происходило на прошлой неделе или три месяца назад, она бы лишь тупо уставилась в одну точку. В её памяти не осталось ни дат, ни лиц, ни событий — только сплошное серое пятно. Хотя нет. Одно она помнила кристально ясно. Она все же помнила день, когда холодная сталь лезвия стала её единственным ответом на этот мир. Сначала это было редким, тайным ритуалом. Но теперь реальность сузилась до точки постоянного, пульсирующего ожидания боли. Её нервная система ухудшалась, с каждым днем. Каждый внезапный шорох, скрип половицы под ногами Йонаса, хлопок входной двери, каждый резкий вздох Кассандры отдавались в теле Сири тошнотворной паникой. Ей физически становилось плохо: желудок сводило спазмом, а в ушах начинал гудеть тяжелый набат. И когда этот внутренний шум становился невыносимым, она искала спасения в боли. Острый, отрезвляющий порез переключал её внимание, заглушал панику, заставляя мир на несколько драгоценных минут сжаться до размеров одной красной капли на бледной коже. Она разрушала себя не только физически. В один из дней, не в силах выносить давление тишины в своей комнате, она в клочья разорвала свой старый блокнот с рисунками. Она рвала плотную бумагу с остервенением, ломая ногти, а затем просто вышвырнула горсть белых обрывков в открытое окно. Они разлетелись над грязным двором, словно стая мертвых бабочек. В другой день она нашла в ванной канцелярские ножницы и, стоя перед запотевшим зеркалом, отхватила себе челку. Получилось, нелепо, рваными зубьями открывая половину лба. На следующий день в школе это стало новым поводом для травли. «Уродина», «Ощипанная курица» — слова летели в её спину, но ей было почти всё равно. Она и сама знала, что некрасивая. Она верила в это так же твердо, как в то, что солнце встает на востоке. Йонас пытался пробиться сквозь её броню. Он заходил к ней, садился на край кровати, заглядывал в её пустые глаза и долго, сбивчиво говорил. Сири не отвечала. Она смотрела сквозь него, словно он был соткан из воздуха. Рин, её единственная искаженная надежда, тоже отдалилась. После того провального февральского дня со спрятанным в трубе пакетом, между ними выросла стена. Учительница больше не улыбалась ей. Лишь изредка, когда ей было совсем плохо, Рин подзывала Сири и сухим, безразличным тоном просила донести какую-нибудь тяжелую сумку до её дома. Сири покорно тащила груз, как преданная собака, но прежней иллюзии близости больше не было. Всё остальное тоже рассыпалось в прах. Вокал, которым она когда-то жила, был заброшен окончательно; теперь она могла тихонько напевать что-то себе под нос только дома, забившись в самый темный угол комнаты, чтобы не услышала мать. Рисование свелось к редким, нервным почеркушкам на полях старых тетрадей по выходным. Вся её жизнь свелась к простому алгоритму: прийти из школы, упасть на несвежую постель и провалиться в тяжелый сон без сновидений. Успеваемость скатилась в бездну. Для четвероклассницы её табель выглядел катастрофически — сплошные неуды, самые худшие оценки во всей параллели. Раньше она пыталась стараться, учила правила, писала кривым почерком упражнения, но теперь у неё просто не осталось на это ресурса. Учителям стало абсолютно всё равно. Если раньше они делали ей замечания, то теперь просто смотрели сквозь неё, как на пустое место. Сири часто вспоминала Карри, школьного психолога. Когда-то те кабинеты казались ей безопасной гаванью. Теперь же Карри, сталкиваясь с Сири в коридоре, торопливо отводила взгляд и косилась на неё с едва скрываемым раздражением и жалостью, от которой тошнило. Никто в этом здании не хотел иметь дело с проблемной, замкнутой девочкой с кривой челкой. Наступил июнь. Лето ворвалось в город душным, безжалостным зноем. Солнце плавило асфальт, заставляя воздух над дорогой дрожать. Но для Сири время года не имело значения. Несмотря на тридцатиградусную жару, она упрямо продолжала носить рубашки с длинными, плотно застегнутыми на запястьях рукавами. Никто не должен был видеть того, что скрывалось под тканью. Ей было невыносимо плохо. Она постоянно потела, влажная ткань мерзко липла к ранам, голова кружилась от духоты и обезвоживания, но она терпела. Она ко всему привыкла. Иногда, когда раны воспалялись особенно сильно от жары и пота, она тихо пробиралась в ванную и «крала» пластыри из домашней аптечки. Если Кассандра или Йонас замечали это, Сири привычно врала, глядя в пол: «Упала на асфальт» или «Кошка на улице поцарапала». Упоминать котов было больно. Это была незаживающая рана после того, как одноклассники и учителя несправедливо обвинили её в убийстве школьного котика. Одно только слово «кошка» заставляло её внутренности сжиматься, но это была лучшая отмазка для царапин. В тот утренний день она как раз задержалась дома, лихорадочно выуживая последний бактерицидный пластырь из коробки. Из-за этого она примчалась в школу в мыле, тяжело дыша, опоздав на добрых пятнадцать минут. Она робко приоткрыла дверь класса. Учительница, стоявшая у доски, прервала объяснение, смерила запыхавшуюся, потную Сири ледяным взглядом и презрительно фыркнула, даже не сделав замечания. Сири опустила голову и поплелась к своей парте в самом конце ряда. Но её место было занято. Там сидела незнакомая девочка. Она выделялась на фоне серой массы класса так же ярко, как неоновая вывеска в темном переулке. На ней не было скучной школьной формы. Она была одета в объемный, пушистый розовый свитер, несмотря на жару, и ярко-голубую юбку. На ногах — нелепые желтые носки с принтом принцессы Жасмин из мультика. Волосы были собраны на макушке в огромный, тугой хвостик. Сири замерла. Это было странно. Никто из её вымуштрованных одноклассников не посмел бы прийти в таком виде. Деваться было некуда. Сири молча прошла к соседнему ряду и села рядом с пухлой, вечно недовольной девочкой. Та, заметив Сири, брезгливо сморщила нос и тут же специально раздвинула локти, раскидала свои пеналы и тетради, занимая почти всё пространство парты, чтобы Сири пришлось ютиться на самом краю, едва не падая со стула. Учительница откашлялась и продолжила прерванную речь. — Как я уже говорила до того, как нас прервали, — она выразительно покосилась на Сири, — сегодня у нас необычный день. Эта девочка — гостья из детского дома. Руководство приняло решение провести день открытых дверей для воспитанников детского дома номер восемьдесят семь, что на окраине Иннелона. Они приехали посмотреть, как проходит учеба в обычной школе... Слова учительницы превратились в белый шум. У Сири перехватило дыхание. Волосы на затылке встали дыбом, а по спине, несмотря на жару, прокатилась ледяная волна. Глаза расширились до предела, казалось, они сейчас заискрятся от напряжения. Детский дом №87. Иннелон. Это был её приют. Её начало. Её прошлое, её личный ад и одновременно место, где она оставила единственного дорогого человека. Никто в этом классе, никто из этих самодовольных детей и надменных учителей не знал, откуда на самом деле взялась Сири в семье респектабельных Кассандры и Йонаса. Это была тайна, замурованная за семью печатями. Но сейчас прошлое ворвалось прямо в этот класс. Мысли завертелись в голове чудовищным торнадо. Она не могла остановиться. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, вот-вот сломает их. Под рубашкой выступил холодный, липкий пот, голова закружилась с такой силой, что Сири пришлось вцепиться побелевшими пальцами в край парты, чтобы не сползти на пол. Вика. ВИКА. ВИКА. ВИКА! Имя пульсировало в висках. Вика — её единственная настоящая подруга. Та, с которой они делили краюху хлеба, с которой прятались от воспитателей, та, которую у Сири жестоко отобрали, когда за ней приехали эти чужие люди, назвавшиеся родителями. Вика осталась там. В 87-м. Она не могла поверить в происходящее. Если привезли детей из 87-го, значит... значит, она может встретиться с ней! Прямо здесь! Прямо сегодня! Сири дико оглядела класс, выискивая глазами среди рядов рыжую макушку, но новенькая была только одна — эта странная девочка в розовом свитере. И тогда произошло невероятное. Впервые за годы учебы, впервые за целую вечность молчания и желания слиться со стеной, Сири подняла руку. Она вытянула её высоко, дрожащую, в этой своей рубашке с длинным рукавом. — А... — её голос прозвучал как ржавый скрип несмазанной дверной петли. Она прокашлялась, прочищая пересохшее горло, и спросила громче, чтобы слышал весь класс: — А где другие дети? По классу прокатился удивленный шепоток. Учительница замерла с мелом в руке, брови её поползли вверх. Она была поражена не столько вопросом, сколько самим фактом того, что Сири вообще способна издавать звуки по собственной инициативе. — Остальные дети твоего возраста распределены по параллельным классам, Сири, — ответила учительница, всё еще подозрительно прищуриваясь. — У нас в кабинете было только одно свободное место, поэтому к нам попала только одна ученица. А теперь откройте тетради... Остаток уроков прошел в агонии. Сири не слышала ни слова. Она физически не могла усидеть на месте. Её ноги нервно подрагивали, она то и дело грызла заусенцы на пальцах до крови. Едва звенел звонок на перемену, она срывалась с места и неслась в коридоры. Целый день она искала Вику. Она заглядывала в приоткрытые двери других кабинетов, рискуя нарваться на крик учителей. Она бегала в столовую, осматривая каждый стол. Она прочесывала рекреации, вглядываясь в лица сотен детей. Школьные коридоры, обычно казавшиеся ей эшафотом, теперь превратились в лабиринт надежды. Она задыхалась от бега в своей плотной рубашке, пот заливал глаза, но она не останавливалась. Шестой урок закончился. Школа начала пустеть. Надежда, горевшая в её груди весь день ярким пламенем, начала стремительно гаснуть, превращаясь в холодную золу. Сири медленно шла к выходу на первом этаже. По щекам катились тихие, горячие слезы разочарования. Чуда не произошло. Мир снова обманул её, поманил конфеткой и ударил по рукам. Она уже почти дошла до стеклянных дверей вестибюля, когда вдруг сквозь толпу галдящих старшеклассников увидела её. Метрах в пятнадцати впереди, стоя спиной к ней, смеялась девочка. Огненно-рыжая макушка. Знакомые, непослушные кудри, спадающие на плечи. Девочка стояла рядом с каким-то высоким мальчиком, запрокинув голову, и её звонкий смех прорезал гул вестибюля. Время вокруг Сири остановилось. Звуки превратились в вязкое, замедленное эхо. Толпа учеников вокруг казалась размытыми серыми тенями, и только эта рыжая макушка светилась, как маяк во тьме. Напряжение в теле Сири достигло такой точки, что, казалось, она сейчас взорвется. Сердце не билось — оно трепетало, как птица, запертая в клетке из ребер. На её бледном, исхудавшем лице, покрытом старыми ссадинами и нелепой челкой, медленно расцвела улыбка. Настоящая. Искренняя. Широкая улыбка, обнажающая зубы — первая за столько лет боли и унижений. Она забыла про школу, про Кассандру, про свои изрезанные руки. Она сорвалась с места. Она побежала к ней, расталкивая старшеклассников локтями, не обращая внимания на недовольные окрики. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять. Три. Сири потянулась вперед обеими руками, словно боясь, что видение растворится в воздухе. Оставался всего метр. — ВИК—! — крик, полный первобытной радости и надрыва, вырвался из её горла. И в этот момент мир резко перевернулся. Чья-то нога в тяжелом ботинке целенаправленно и жестко встала у неё на пути. Подножка. Сири летела вперед по инерции, не успев даже выставить руки. Она с размаху, с тошнотворным хрустом впечаталась лицом прямо в грязный, затоптанный сотнями ног кафельный пол вестибюля. Вкус крови мгновенно заполнил рот — она прокусила щеку. Из глаз брызнули искры. Она не успела даже застонать, как её обступили. Знакомые лица. Одноклассники. Те самые стервятники, которые никогда не упускали шанса. — Куда летишь, Сырка? — хохотнул кто-то сверху. Острый носок кроссовка больно врезался ей под ребра. Потом еще один — в живот. Сири инстинктивно свернулась в клубок на грязном полу, закрывая голову руками. Сквозь лес чужих ног, сквозь боль и унижение она подняла глаза и увидела, как рыжеволосая девочка, услышав шум, на секунду повернула голову в их сторону, а затем безразлично отвернулась и, продолжая болтать с мальчиком, скрылась за стеклянными дверями школы. Она уходила. Вика уходила. — НЕТ! — завопила Сири. Этот крик не был похож на жалкое хныканье жертвы. Это был рев раненого животного, у которого на глазах убивают детеныша. Внутри Сири, глубоко под слоями апатии и страха, вдруг проснулась чистая, слепая ярость. Ей было нечего терять. Когда чья-то рука потянулась, чтобы схватить её за капюшон, Сири не сжалась. Она резко вскинула голову и впилась зубами в запястье обидчика. Она кусала с такой первобытной силой, прокусывая кожу до крови, что мальчишка истошно завизжал на весь вестибюль. Другой попытался пнуть её, но Сири перекатилась на спину и со всей силы, двумя ногами, ударила его ботинками прямо в колено. Тот с воем осел на пол. Дети опешили. Они привыкли пинать безвольную куклу, а не бешеную собаку. Воспользовавшись секундным замешательством, пока обидчики хныкали и отступали, держась за укушенные руки и отбитые колени, Сири вскочила на ноги и бросилась к дверям. Она вылетела на залитое палящим солнцем крыльцо. Она не сдавалась. Она бегала по школьному двору, забегала за спортивный зал, металась вдоль чугунной ограды. Пятнадцать минут она в отчаянии искала эту рыжую макушку среди расходящихся по домам школьников. Её дыхание срывалось на хрип, волосы прилипли к потному лбу, разбитая губа кровоточила на подбородок. Она опаздывала. Часы тикали. Она знала, что Кассандра устроит ей скандал библейских масштабов за это опоздание. Знала, что вечером в доме снова будут летать тарелки и звучать оскорбления. Но сейчас ей было абсолютно плевать. Последствия перестали существовать. Но дворы были пусты. Автобус с детьми из детского дома, видимо, уже уехал. Силы покинули её так же внезапно, как и появились. Сломанная, окончательно потерянная, она на ватных ногах дошла до школьных ворот и тяжело опустилась на раскаленную солнцем деревянную скамейку. Она сидела, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи, и судорожно глотала горячий воздух, не в силах даже плакать. Пустота внутри стала осязаемой. Вдруг она услышала шаги по гравию. Кто-то подошел к скамейке и остановился рядом. Сири медленно, с замиранием сердца, подняла голову, готовясь снова увидеть чудо. На неё смотрела девочка. У неё действительно были рыжие, вьющиеся волосы. Но на носу сидели толстые очки с диоптриями, а лицо было усыпано веснушками. Глаза смотрели на Сири с легким, равнодушным недоумением. Это была не Вика. В ней не было ничего от её подруги, кроме цвета волос. — Эй, — сказала незнакомка гнусавым голосом. — Ты не знаешь, где тут у вас на улице туалет? Внутри всё закрыли. Слова повисли в звенящем от жары воздухе. Сири смотрела на неё широко открытыми, пустыми глазами. Мир вокруг неё медленно рассыпался на серые пиксели. Она гонялась... она прокусила человеку руку, она забыла про страх, про боль, про мать... ради кого? За кем она бежала? Вики здесь не было. Скорее всего, Вики вообще не было в списках тех, кто приехал сегодня в школу. Она придумала себе этот мираж, зацепившись за случайную деталь, и разбилась об него вдребезги. Она потеряла всё. Снова. Сири молча встала со скамейки, не ответив девочке в очках. Она повернулась и пошла по раскаленному тротуару в сторону дома. В её груди больше не было ни надежды, ни даже страха перед грядущим наказанием Кассандры. Там клубилась лишь черная, глухая ярость на саму себя за то, что посмела поверить, и абсолютное, всепоглощающее бессилие.