Кровавый перрон/ Сири Эванс

Февраль в тот год выдался мертвенно-бледным, словно сам мир, обескровленный долгой и беспощадной зимой, окончательно разуверился в приходе весны. Небо над городом нависло грязной, сырой ватой, придавливая крыши домов к промерзшей земле. Под этим тяжелым свинцовым куполом дни Сири тянулись бесконечной, вязкой чередой страха и физической ломоты.

После того случая, когда привычная жизнь надломилась с сухим хрустом, школа превратилась для неё в эшафот. Каждое утро она заставляла себя переступать порог, зная, что впереди лишь унижение. Ребята, её одноклассники, словно почуяли запах свежей крови — запах жертвы, которая больше не способна скалиться в ответ. Издевательства стали рутиной, такой же обязательной и неизбежной, как утренний звонок на первый урок. Сири молчала. Она виртуозно научилась быть тенью, сливаться с облупленными стенами коридоров, но это редко приносило спасение. Для хищников тень — лишь более интересная мишень.

Дома воздух был еще тяжелее, наэлектризованный скандалами, от которых за закрытыми дверями жалобно звенела посуда в старом серванте. Кассандра металась по квартире фурией. Её голос, обычно ледяной, отточенный и сдержанный, теперь всё чаще срывался на ультразвуковой визг, когда она в очередной раз принималась обвинять Йонаса во всех смертных грехах.

— Ты снова был у неё! — кричала она, и в этом крике было столько яда, что, казалось, старые обои в прихожей начнут сворачиваться в трубочку. — Ты думаешь, я слепая? Я всё знаю! Рин! Эта жалкая наркоманка! Ты изменяешь мне с этой дрянью!

Йонас, окончательно посеревший от хронической усталости и недосыпа, пытался оправдаться, но его тихий голос тонул в захлебывающейся истерике жены. Он действительно виделся с Рин, но в этой встрече не было ни грамма страсти. Их разговор длился от силы пятнадцать минут — жалкие крохи времени, вырванные у реальности. Он пытался обсудить пропажу Сири, пытались нащупать нить, ведущую к пониманию того, что происходит с ребенком, который тает на глазах. Но Кассандре не нужна была правда. Ей нужен был повод для войны, объект для выплеска желчи.

Йонас держался из последних сил. Его широкие плечи опускались всё ниже, а взгляд становился всё более отсутствующим, когда он мимоходом смотрел на дочь. В этом взгляде Сири видела только бесконечную пустоту.

В один из таких серых февральских дней, когда колючий ветер швырял в лицо ледяную крошку, Сири не успела выскользнуть из школьных ворот незамеченной. В полутемном коридоре у раздевалок её перехватили. Их было трое или четверо — безликая масса в куртках, пахнущая жвачкой, потом и чистой, беспричинной злобой.

Её швыряли из стороны в сторону, как тряпичную куклу, из которой вынули все кости. Сири не кричала и не звала на помощь — она знала, что никто не придет. Она лишь зажмурилась, ожидая, когда это закончится. Сильный толчок в спину — и она впечаталась лицом в стену, прямо в яркий, вызывающе глянцевый плакат. Бумага пахла свежей типографской краской и холодила разбитую губу.

«Маскарад!! Февральский праздник!» — кричали веселые разноцветные буквы. Ниже шел список радостей, которые для Сири были так же далеки, как Луна: громкая музыка, дурацкие игры, танцы, горы угощений. Число праздника было обведено жирным красным маркером, похожим на каплю запекшейся крови.

Внезапно чьи-то пальцы, жесткие и цепкие, как когти, впились ей в волосы на затылке. Резкая боль обожгла кожу головы. Её дернули вверх, заставляя встать на цыпочки, вытягивая шею. Так тычут носом нашкодившего котенка в лужу.

— Читай, Сырка, — прошипел над самым ухом хриплый голос. — Видишь? Написано: «Угощения».

Её дернули за волосы еще сильнее, и из глаз непроизвольно брызнули слезы, обжигая щеки.

— Принесешь нам пироженки, Сырка. Завтра же. Поняла? Чтобы было много, и чтобы были сладкие. Если придешь с пустыми руками — пожалеешь, что родилась.

Её с силой отшвырнули на пол. Рюкзак проехался по грязному линолеуму, глухо ударившись о плинтус. Смех удалялся, эхом отражаясь от кафельных стен, а Сири так и осталась сидеть на полу, глядя на свои стертые колени и чувствуя, как под кожей на голове пульсирует тупая боль.

Дорога домой прошла в густом тумане. Ноги сами несли её по знакомому маршруту, хотя разум был где-то далеко, за пределами этого города. Войдя в квартиру, она привычно замерла и прислушалась. Тишина. Йонаса еще не было, Кассандры, к счастью, тоже. Сири проскользнула в свою комнату — место, которое с момента её заселения окончательно превратилось в пыльный склеп.

Пыль лежала толстым слоем на книжных полках, вещи были разбросаны в хаотичном беспорядке, постель смята серым комом. Никому в этом доме не было дела до порядка в её комнате, а у самой Сири просто не было сил даже на то, чтобы поднять с пола тетрадь. Она жила в этом хаосе, и он ей казался естественным продолжением того, что творилось внутри.

Она достала лезвие. Тонкая, острая полоска металла, которую она когда-то тайно взяла у Рин. Это был её единственный ритуал, единственная возможность выпустить ту черную, липкую жижу, что скапливалась в груди. Боль от пореза была острой, почти очищающей. Она на мгновение перекрывала собой тупую, изматывающую боль в душе. Сири смотрела, как на бледной коже выступает и медленно растет ярко-красная капля, и ей на секунду становилось легче дышать.

Потом пришел голод. Он скрутил желудок резким спазмом. Она не ела... она даже не помнила, сколько. Сутки? Двое? Если она и ела в последнее время, то это была сухая куриная грудка или пресный рис — «правильная» еда, которую невозможно было проглотить без рвотного позыва.

Сири поплелась на кухню. На столе, словно артефакт из какой-то другой, счастливой жизни, стояла полупустая пачка сухих хлопьев. Молока в холодильнике не оказалось. Йогурта тоже. Даже налить в стакан воды она не догадалась — мысли путались. Сири схватила горсть хлопьев и запихнула их в рот. Они были жесткими, они царапали нёбо и застревали в горле, но она жевала и глотала, давясь, не чувствуя вкуса. Только пыльное послевкусие дешевой кукурузы. Она глотала их кусками, торопливо, словно вор, боясь, что кто-то внезапно зайдет и отберет эту скудную добычу.

Желудок, давно отвыкший от нормальной пищи, взбунтовался мгновенно. Сначала пришла икота — громкая, болезненная, сотрясающая всё её маленькое тело. А через минуту её вырвало. Прямо в раковину, в гору немытой посуды.

Сири стояла, упершись дрожащими руками в холодный металл мойки, и не могла остановиться. Тело било крупной дрожью.

Дверь в комнату Кассандры была приоткрыта. Через узкую щель в коридор пробивался мертвенно-голубоватый свет телевизора. Сири замерла, боясь даже вздохнуть. На кровати, с идеально ровной, словно неживой спиной, сидела Кассандра. Даже дома она выглядела безупречно — волосок к волоску, дорогая домашняя одежда. Она смотрела какое-то бессмысленное шоу, не шевелясь, напоминая фарфоровую статую.

Сегодня Кассандра была слишком погружена в себя, чтобы заметить возню на кухне, чтобы выбежать, схватить Сири за плечи и выместить на ней очередную порцию злобы. Это было маленькое, почти ничтожное везение. Сири на цыпочках вернулась в свою пыльную нору и рухнула на кровать, даже не снимая куртки. В голове, перед тем как провалиться в липкий, тяжелый сон, пронеслись лица одноклассников и их ледяной приказ: «Пирожные».

Утро началось не с будильника, а с чьего-то крика за окном. Сири, сонная и окончательно продрогшая, поплелась в ванную. В доме было невыносимо холодно. Она сунула ладони под кран, и оттуда с шипением ударила ледяная струя. Сири уже давно привыкла умываться ледяной водой — это было частью её системы самонаказания — но сегодня тело запротестовало. Холод ощущался как термический ожог.

Она вскрикнула, инстинктивно отдернула руки и, потеряв равновесие на скользком коврике, всем весом навалилась на горячую батарею. Раскаленный металл мгновенно обжег плечо сквозь тонкую ткань футболки.

— А-а-ай! — новый вопль вырвался из горла, захлебнувшись в пустой ванной.

Она сползла на пол, баюкая обожженную руку. Холод воды и жар железа смешались в одну сплошную пытку. Да уж, день обещал быть выдающимся.

Она не стала заправлять кровать. К чему эти церемонии? Весь этот мрак, бардак и серая пыль уже давно стали частью её самой, проросли внутрь. Она вышла на улицу, кутаясь в куртку, которая уже несколько месяцев как перестала греть.

У ворот школы, прислонившись к железному пруту, стояла Рин.

Сердце Сири подпрыгнуло в груди, как пойманная птица. Она побежала к ней, на ходу пытаясь изобразить подобие улыбки, напрочь забыв про ноющее плечо и голодные спазмы.

— Рин!

Учительница медленно обернулась. Она выглядела пугающе. Её всегда бледное лицо сегодня казалось землисто-серым, под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а руки... руки мелко и часто дрожали, беспрестанно теребя край старого пальто. Сири встревоженно замерла в паре шагов.

— Тебе холодно? Ты заболела?

Рин посмотрела на неё мутными, расфокусированными глазами, в которых плескалось что-то темное, липкое и чужое.

— Сири... — её голос дрожал, то и дело срываясь на сухой хрип. — Послушай меня очень внимательно. Мне нужна помощь. Прямо сейчас. Очень нужна.

— Я всё сделаю! — с готовностью выпалила Сири.

Для Рин она была готова на любой поступок. Рин была единственным крошечным огоньком в этом ледяном мире, единственным «хорошим» взрослым, который не смотрел на неё как на пустое место или кусок грязи. Ну, или почти не смотрел.

— Слушай, — Рин наклонилась к ней, обдавая резким запахом ментоловых сигарет и чем-то приторно-кислым, от чего закружилась голова. — Сегодня этот дурацкий карнавал. Тебе там делать нечего, слышишь? Пропусти его. Мне нужно, чтобы ты сходила в район старых складов. Там, в самом конце, в бетонных трубах, я оставила... пакет.

— Пакет? — переспросила Сири, пытаясь уловить суть.

— Да. Там... конфеты. Дорогие, вкусные конфеты, я купила их для себя, но забыла забрать вчера. А у меня сейчас... ноги совсем не идут. Ломит всё тело. Понимаешь? Суставы просто разрывает.

Сири покорно кивнула, хотя, конечно, ничего не понимала. Девятилетнему ребенку было невдомек, что такое ломка и как выглядит агония зависимости. Она видела лишь свою дрожащую, любимую учительницу, которой срочно были нужны её конфеты.

— Поищи в третьем секторе, там, где ржавая решетка. Пакет плотно замотан в синюю изоленту. Принеси его мне. Сейчас же, Сири. Бегом.

— Но... — Сири на мгновение вспомнила про ребят и их требование про пирожные. Если она не пойдет на праздник, если не принесет то, что они велели...

— Никаких «но», Сири! — Рин вдруг резко, до боли сжала её плечо — то самое, обожженное утром об батарею. — Ты хочешь мне помочь или ты такая же, как они?

— Хочу, — пискнула девочка, сжимаясь от боли.

— Тогда беги. Быстрее. Я буду ждать здесь, у входа.

Сири провела почти весь день в поисках. Она лазила по грязным, заваленным строительным мусором задворкам, сдирая ладони в кровь о битые кирпичи и ржавую арматуру. Ледяной ветер пронизывал куртку насквозь, живот скручивало от голода так, что темнело в глазах, но она упорно искала эту заветную «синюю изоленту». Мысль о пирожных для одноклассников окончательно вылетела из головы, вытесненная по-настоящему важной миссией. Она представляла, как вернется, как Рин улыбнется ей той самой редкой, теплой улыбкой, как скажет спасибо, а может быть — если повезет — даже обнимет.

Ближе к вечеру, когда ранние сумерки начали сгущаться, превращая тени складов в зловещих чудовищ, она его нашла. Маленький, туго смотанный сверток, спрятанный глубоко в бетонном чреве водосточной трубы.

— Нашла! — прошептала Сири, прижимая холодный сверток к груди, словно величайшее сокровище.

Она бежала обратно к школе, не чувствуя ни ног, ни холода. Радость буквально распирала её. Она справилась! Она не подвела! Она спасла Рин!

Ворота школы были уже почти пусты, праздник подходил к концу. Из окон актового зала еще доносилась приглушенная музыка. Сири влетела во двор, лихорадочно выискивая глазами знакомую фигуру в пальто.

— Рин! Я нашла его!.. — крикнула она, задыхаясь от быстрого бега.

Но вместо Рин перед ней внезапно выросла стена из трех фигур. Ребята. Те самые.

Они выходили с маскарада — сытые, раскрасневшиеся, веселые, с остатками розового крема на губах. Увидев запыхавшуюся, грязную Сири, они остановились, окружая её полукольцом.

— О, смотрите-ка, кто соизволил явиться, — протянул заводила, лениво сплевывая на серый асфальт. — Наша Сырка. Ну? И где наши пирожные? Мы проголодались.

Сири попятилась, инстинктивно пряча сверток за спину.

— Я... я не успела... я была занята...

— Не успела? — лицо парня вмиг исказилось злобой. — Мы тебя ждали. Мы тебе четко велели. Ты что, тупая?

Первый удар прилетел неожиданно, в плечо. Сири рухнула на колени, жесткий асфальт больно впился в кости. Они начали пинать её — не сильно, скорее лениво и брезгливо, словно пинали старый мусорный мешок, мешающий пройти.

— За косяки надо платить, Сырка.

— На, получай!

Сири сжалась в комок, закрывая голову руками и стараясь не дышать. В этот момент её пальцы невольно разжались, и маленький тяжелый сверток в синей изоленте выскользнул из ладони. Он покатился по наклонной бетонной плите, несколько раз подпрыгнул и с тихим, издевательским «плюх» исчез в глубокой темной щели канализационного люка.

Всё замерло. Даже ветер, казалось, перестал выть.

Ребята, быстро устав от скучного развлечения, в последний раз плюнули в её сторону и пошли прочь, громко смеясь и обсуждая музыку на дискотеке.

Сири осталась сидеть на холодной земле, не мигая глядя на черную бездну люка. Она всхлипнула. Не от боли в ребрах и не от ссадин на лице. Её сковал ледяной, первобытный ужас. Она потеряла «конфеты».

— Ну и где ОНО, дитя?

Голос прозвучал сверху. Он был хриплым, надтреснутым и пугающе требовательным. Сири медленно подняла голову. Рин стояла над ней. Она не смотрела на разбитую губу девочки, не замечала грязи на её волосах и дырок на коленях. Её взгляд бешено бегал, зрачки были расширены настолько, что радужки почти не было видно.

— Рин... — едва слышно прошептала Сири, и слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. — Рин, я... они меня побили... и я выронила... оно упало...

— Куда упало? — голос Рин стал опасно, мертвенно тихим.

— Туда, — Сири дрожащим пальцем указала на щель в люке. — Прямо в канализацию. Оно утонуло.

Секунду висела тяжелая, гнетущая тишина. А потом Рин начала смеяться. Это был страшный смех — высокий, лающий, быстро переходящий в неприкрытую истерику. Она запрокинула голову к серому небу и хохотала до тех пор, пока смех не превратился в ультразвуковой визг.

— В канализацию?! Ты... ты тупая дрянь! — она вдруг рухнула на колени перед Сири и вцепилась ей в куртку, тряся девочку так сильно, что у той клацнули зубы. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Ты всё испортила! Бесполезная, никчемная идиотка! Я просила тебя об одном! Об одном единственном деле, черт бы тебя побрал!

Рин кричала, брызгая слюной, её красивое когда-то лицо исказилось в гримасе такой чистой ненависти, какую Сири не видела даже у одноклассников. Она толкала девочку, била её по плечам слабыми, костлявыми, но очень злыми руками.

— Ненавижу тебя! Убирайся с глаз моих! Чтобы я тебя больше никогда не видела, слышишь?!

Сири сидела, окончательно оцепенев от шока. Её идеал, её единственная опора, её добрая фея в один миг превратилась в оскаленное чудовище. Но в глубине души, до основания искалеченной постоянным, разъедающим чувством вины, Сири лишь обреченно думала: «Это я виновата. Снова я. Я подвела её. Я это заслужила».

Вдруг Рин затихла так же внезапно, как и начала. Она обмякла, закрыла лицо грязными ладонями и начала мерно раскачиваться из стороны в сторону, сидя прямо в грязи.

— Прости... — пробормотала она глухо, не убирая рук. — Прости, малая. Я просто... мне очень плохо. Ты же понимаешь? У меня сдали нервы... всё болит.

Это извинение было фальшивым, небрежным, брошенным как обглоданная кость голодной собаке. Но для Сири оно значило всё. Ей было больно физически, ей было невыносимо тошно на душе, ей было хуже, чем когда-либо в жизни, но она просто не могла позволить себе потерять Рин. Если исчезнет Рин — исчезнет и смысл дышать.

— Я понимаю, — прошептала Сири, вытирая кровь и слезы с лица грязным рукавом куртки. — Я не обижаюсь, Рин. Правда. Всё хорошо.

Она смотрела на трясущуюся, жалкую учительницу с бесконечным обожанием и щемящей жалостью. В этом мире, полном льда и безразличия, обижаться на Рин было выше её сил. Рин была единственным, что у неё осталось, даже если этот свет был насквозь фальшивым и вел прямиком в бездну.

Сири зашла в дом. Сири просочилась внутрь, стараясь не задеть плечом дверной косяк — ожог под курткой, ушибы и раны пульсировали, отвечая на каждый шаг тягучей болью. В прихожей пахло пригорелым маслом и тяжелыми духами Кассандры. Она надеялась незаметно юркнуть в свою комнату, но в коридоре, у самого входа в зал, стоял Йонас.

Он выглядел потерянным. Его взгляд, обычно устремленный куда-то сквозь стены, на этот раз зацепился за дочь.

— Сири? Ты вернулась? — он сделал шаг навстречу, его голос звучал глухо. — Послушай... я хотел поговорить. Пока мать на кухне.

Он завел её в комнату и присел на край стула, неловко сцепив пальцы. Сири стояла перед ним, пряча руки в рукава куртки и надеясь, что полумрак скроет разбитую губу.

— Знаешь, Сири, — начал он, глядя в пол. — Кассандра... она очень сложный человек. Но она любит тебя. Правда. Просто она так проявляет заботу — через этот свой контроль, через строгость. Ей кажется, что так правильно. Во всяком случаи, она так мне сказала.

Сири молчала. Она знала, что это не так. «Забота» матери была похожа на кокон из колючей проволоки, который стягивался всё туже, не давая дышать. Но она видела, как отчаянно отец пытается убедить в этом самого себя.

— И эти её крики про Рин... — Йонас болезненно поморщился, потирая переносицу. — Это всё выдумки. Мне не интересна Рин, понимаешь? Я с ней говорил-то всего один раз, когда тебя потеряли после уроков, и школа подняла шум. И всё. Больше никогда. Мне нет до неё дела. Но Кассандра... она видит то, чего нет.

Он тяжело вздохнул, и его плечи бессильно опустились.

— Мне очень сложно, Сири. Иногда кажется, что я просто не вывожу всё это. Это давление, этот постоянный яд, какой то...

Он вдруг спохватился, увидев широко распахнутые глаза дочери. Лицо его исказилось от мимолетного стыда.

— Прости. Я не должен тебе этого говорить. Ты ребенок, это не твои проблемы. Просто... — он потянулся к ней, наконец-то заметив, как странно она держится. — Сири, что с тобой? Почему ты так сжимаешься?

Он мягко, но настойчиво взял её за предплечье и потянул рукав вверх. Сири не успела отстраниться. Грязная кожа, свежие ссадины и красные следы от пальцев на плече открылись его взгляду.

— Боже... Сири, кто это сделал? — его голос дрогнул. — Это в школе? Опять?

Он только успел коснуться края раны, как дверь в комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла Кассандра. Её глаза сверкнули холодным огнем, она мгновенно оценила ситуацию.

— Йонас! Оставь ребенка в покое! — её голос хлестнул, как бич. — Она просто упала на физкультуре. Неуклюжая, вечно витает в облаках, вот и результат. Нечего раздувать из этого трагедию и забивать ей голову своими бреднями.

Она подошла, схватила Йонаса за локоть и буквально вытащила его из комнаты, не дав ему вставить ни слова.

— Нам нужно обсудить ужин, а не заниматься чепухой, — бросила она через плечо.

Дверь захлопнулась с коротким, резким стуком, от которого у Сири заложило уши. Она осталась одна.

В комнате было невыносимо душно. Пыль, казалось, зависла в воздухе плотными хлопьями, забиваясь в горло и легкие. Сири рухнула на кровать. Сон накатил тяжелой, грязной волной, но это не был отдых.

Её лихорадило. В полузабытьи она видела Рин — учительница стояла посреди заброшенного склада, её лицо плавилось, как восковая маска, а из пустого люка под её ногами тянулись черные руки. Рин кричала, требуя «свои конфеты», и этот визг переплетался с голосом Кассандры. Сири металась по смятой постели, кожа стала влажной от холодного пота, ночнушка прилипла к обожженному плечу, причиняя невыносимую муку. Она задыхалась. Воздуха не было, только запах старой бумаги и затхлости.

Она резко очнулась, сев на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно и всё так же душно, словно кто-то выкачал из помещения весь кислород.

Сири пошатываясь подошла к окну. Пальцы плохо слушались, они дрожали, когда она дергала задвижку. Наконец, рама поддалась, и в комнату ворвался резкий, ледяной февральский воздух. Она жадно вдохнула его, чувствуя, как холод обжигает легкие.

Она забралась на подоконник, свесив ноги наружу. Там, внизу, город казался бездонным колодцем, усеянным редкими огнями фонарей. Ветер трепал её волосы, и на мгновение ей показалось, что если она просто наклонится чуть сильнее, всё это закончится. Уйдет боль в плече, исчезнет страх перед школой, замолкнут крики матери. Всего один шаг в эту серую бездну.

Она подалась вперед, глядя в пустоту. Но вдруг перед глазами всплыло лицо Рин — не то, из кошмара, а настоящее. Трясущиеся руки, просящий взгляд. «Мне нужна помощь. Очень нужна».

Сири зажмурилась и медленно попятилась назад, сползая с подоконника на пол. Мысль о падении ушла, оставив после себя лишь звонкую пустоту. Она не могла уйти. Не сейчас.

Она так и осталась лежать на холодном полу под открытым окном, чувствуя, как морозный воздух постепенно выстужает комнату, превращая её пыльную нору в ледяной склеп.