Кровавый перрон/ Сири Эванс

Рассвет едва пробивался сквозь плотную, непроницаемую серую хмарь неба, когда Сири очнулась. Комната была погружена в липкие полусумерки, а в воздухе застоялся запах пыли и вчерашнего отчаяния. Первое, что она почувствовала, было вовсе не возвращение сознания или свет, а вязкая, тяжелая и холодная тошнота, которая тугим комом подступила к самому горлу, перекрывая дыхание. Весь ужас предыдущего дня, скопившийся в каждой клетке ее тела вперемешку с запредельным уровнем кортизола и стресса, требовал немедленного выхода. Сири едва успела соскочить с кровати и добежать до ванной комнаты; ее тело сотрясали конвульсии, ее выворачивало едкой желчью и чистым, неразбавленным страхом, пока пальцы судорожно, до белизны в костяшках, вцеплялись в холодный, влажный фаянс раковины. Она стояла на коленях на холодном кафеле, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по позвоночнику, и каждый спазм в желудке отдавался резкой болью в голове.
Когда приступ рвоты наконец прекратился, она не стала тянуться за зубной щеткой. Горький, кислотный вкус во рту казался ей правильным, заслуженным наказанием за ее слабость и за всё то, что произошло. Сири протянула руку и включила кран, намеренно проигнорировав рычаг горячей воды. Ледяная, почти обжигающая струя с шумом ударила по лицу, заставляя кожу мгновенно онеметь и покрыться мурашками. Раньше, в те времена, которые теперь казались бесконечно далекими, она любила подолгу греть руки под струей горячей воды, доводя кожу до красноты и наслаждаясь блаженным покалыванием в кончиках пальцев, но сегодня всё было иначе. Она подставила ладони под этот ледяной поток, чувствуя, как суставы начинает ломить от невыносимой стужи, и эта физическая боль приносила странное облегчение. Ей хотелось замерзнуть изнутри, превратиться в кусок льда, лишь бы не чувствовать того пульсирующего жара, который исходил от свежих порезов на предплечьях и наливающихся синевой синяков на боках.
Процесс одевания был механическим и безрадостным. Натянув школьную форму прямо на дрожащее, покрытое липким потом тело, она даже не нашла в себе сил взглянуть в зеркало над раковиной. Ей было противно собственное отражение, противны эти спутанные волосы и опухшие веки. В голове, перекрывая все остальные звуки, набатом стучала одна-единственная короткая мысль: «Бежать». Нужно было уйти из этого дома раньше, чем кто-либо проснется, раньше, чем тяжелые шаги Кассандры раздадутся в коридоре. Вчерашний гнев мачехи оставил на теле Сири жуткую, детальную карту насилия: крупные багровые пятна на ребрах, которые болели при каждом вдохе, и тонкие, аккуратные линии разрезов, которые Сири сама добавила глубокой ночью в приступе необъяснимой, черной ненависти к себе. Она боялась Кассандры до полного паралича воли, но еще больше она боялась реакции Йонаса. Если отец увидит эти следы, если он решит проявить инициативу и «разобраться» в ситуации, Кассандра мгновенно поймет, что это Сири спровоцировала его вмешательство. И тогда Кассандра не просто ударит. Она убьет её. Сири была абсолютно уверена в этом, видя вчерашний блеск в глазах женщины.
В голове роились мысли, похожие на жирных черных мух, облепивших рану: «Я ненавижу себя за то, что я такая трусиха. Я ненавижу эту тонкую кожу, которая так легко рвется и синеет от малейшего нажатия. Я хочу убежать, исчезнуть, раствориться, но куда ты уйдешь, если ты заперта внутри этого ненавистного тела, как в тюрьме?» Эти мысли доставляли почти физическую боль. Сири медленно достала острое лезвие, надежно спрятанное в глубоких складках школьной формы, и почти механически, без лишних эмоций, провела им по предплечью, точно попадая в края вчерашней раны и углубляя её. Краткая, острая вспышка боли на мгновение заглушила панику, прочистив сознание, но тут же сменилась волной тоскливого отвращения к самой себе. Она на самом деле не любила боль, она её искренне ненавидела и боялась, но это был единственный доступный ей способ доказать себе, что она всё еще существует, что её нервные окончания всё еще передают сигналы в мозг.
Выскочив из дома в утренние сумерки, она бежала по пустым улицам, пока в легких не начало нестерпимо жечь, а во рту не появился привкус крови. У школьных ворот было абсолютно пусто, здание смотрело на неё темными провалами окон. До начала официальных занятий оставалось еще минимум полчаса. Рин, её единственного человека-якоря, который удерживал её в реальности, нигде не было видно, и от этого одиночества становилось еще холоднее. Сири забилась в самый темный угол у массивных входных дверей, обхватив колени руками и пытаясь стать как можно меньше. Сырой холод пробирал до самых костей, пропитывая школьную одежду, но внутри неё, вопреки погоде, разрастал какой-то нездоровый пожар. Паническая атака накрыла её внезапно и беспощадно: воздух вокруг вдруг стал густым и вязким, как кисель, его стало физически невозможно вдохнуть. Сердце колотилось о ребра с такой силой, словно это была пойманная в силки птица, ломающая крылья о кости.
— Пожалуйста, просто дыши... дыши... — шептала она сухими, потрескавшимися губами, но мышцы не слушались, а гортань словно сузилась до размеров игольного ушка. Чтобы хоть как-то заземлиться и вернуть себе контроль над реальностью, она начала ногтями ковырять вчерашний порез на левой руке. Сначала было просто больно, потом по руке разлилось неприятное тепло. Грубая ткань рукава школьного пиджака быстро пропиталась чем-то липким, густым и темным. Кровь лениво и тяжело потекла по запястью, пачкая белоснежную манжету блузки, оставляя на ней неопрятные бурые пятна, но Сири только смотрела на этот процесс расширенными, почти черными зрачками, медленно погружаясь в пучину тихого безумия.
Когда двери наконец со скрипом открылись, она первой проскользнула внутрь, стараясь не привлекать внимания дежурных, и забилась за свою парту в самом дальнем углу класса. Каждое резкое движение в коридоре, каждый хлопок двери заставлял её вздрагивать всем телом. Вскоре класс начал наполняться обычным утренним шумом, криками и смехом. Группа ребят — тех самых «лидеров», которые всегда безошибочно чувствовали чужую слабость и запах страха за версту — быстро окружили её парту. Один из мальчиков, усмехаясь, схватил Сири за волосы и резко дернул её голову назад, заставляя её смотреть в потолок.
— О, смотрите, наша великая «звезда» вчерашнего концерта соизволила явиться! — выкрикнул он, привлекая внимание остальных. — Что ты там вообще пыталась изобразить на сцене? Ты выглядела как полная дура, тебя все обсуждают.
— Позор всей нашей школы, — добавила стоявшая рядом девочка, с силой толкая Сири в плечо так, что та едва не свалилась со стула на пол. — Ты реально очень странная, Шварц. Почему от тебя вечно воняет какой-то трусостью и подвалом? Тебе самой не противно?
Они начали пинать её под столом, специально попадая по голеням и задевая свежие синяки на бедрах. Сири сжималась в тугой комок, пряча руки под партой и чувствуя, как из-под рукава продолжает медленно сочиться горячая кровь, а голова буквально разрывается от ритмичной, пульсирующей боли. Но эти мучения в стенах школы прервались совершенно неожиданно. По громкой связи раздалось объявление о том, что первые три урока отменяются ради проведения традиционного «забега здоровья», который школа устраивала раз в полгода. Весь четвертый класс в принудительном порядке погнали в ближайший городской парк.
В парке было неуютно: сырая, липкая земля, резкий запах прелой, гнилой листвы и густой туман, скрывавший очертания деревьев. Сири честно пыталась бежать вместе со всеми, но её ноги были ватными, словно налитыми свинцом. Из-за физической нагрузки кровь из пореза на предплечье, кажется, начала подтекать еще сильнее, рукав стал неприятно тяжелым и мокрым. Она быстро начала отставать от основной группы. Одноклассники скрылись за первым же поворотом извилистой тропинки, их издевательский смех и выкрики постепенно затихли в тумане. Рин в этот день по какой-то причине не вышла на работу, и Сири чувствовала себя абсолютно брошенной, потерянной в этом сером пространстве. В какой-то момент она споткнулась о выпирающий из земли корень дерева и плашмя рухнула в холодную, вязкую грязь.
Холодная влага моментально пропитала ткань школьной формы, обжигая кожу. Сири лежала, уткнувшись лицом в палую, почерневшую листву, и у неё не было ни малейшего желания вставать. Она хотела, чтобы земля разверзлась и поглотила её целиком, избавив от необходимости дышать и чувствовать. Но древний, животный инстинкт самосохранения вдруг отчетливо шепнул: «Домой возвращаться нельзя, там смерть. Иди к ней». Ковыляя, пошатываясь и дрожа всем телом от развивающейся лихорадки, она побрела в сторону жилых кварталов, которые граничили с парковой зоной. Она долго плутала между одинаковых серых домов, сознание путалось, образы двоились, пока она наконец не вышла на проезжую часть. Какая-то машина, резко и со скрежетом затормозив, едва не сбила её — водитель высунулся из окна и что-то яростно кричал ей вслед, размахивая руками, но она не слышала ни слова, находясь в состоянии глубокого транса.
И вдруг её затуманенный взгляд зацепился за знакомую деревянную калитку с облупившейся краской. Это был дом Рин. Сири восприняла это как настоящее чудо, как единственный шанс на спасение. Разрыдавшись от дикого, неконтролируемого облегчения, она из последних сил доковыляла до двери и начала неистово барабанить в неё кулаками. Когда дверь наконец открылась, на пороге показалась Рин. Она была босая, одетая в простую домашнюю одежду, с зажатой в зубах недокуренной сигаретой. Увидев перед собой Сири — грязную с ног до головы, в промокшей одежде, с размазанной по лицу кровью и безумным, загнанным взглядом — она едва не выронила окурок изо рта. Сири не дала ей возможности задать ни одного вопроса. Она буквально влетела внутрь, снося женщину с ног своим весом, вцепившись в неё мертвой, судорожной хваткой и содрогаясь в таких рыданиях, что из груди вырывался только хрип.
— Сири? Господи, что случилось?! Почему ты вся в грязи и крови! — Рин в панике пыталась отстранить её хотя бы на расстояние вытянутой руки, чтобы осмотреть повреждения, но девочка только сильнее вжималась в её плечо, пачкая домашнюю одежду женщины грязью из парка.
— Она... она точно убьет меня... я больше не могу так... я ненавижу всё это... Рин, пожалуйста, не выгоняй меня! — слова лились беспорядочным, захлебывающимся потоком. Сири, не останавливаясь, рассказывала про Кассандру, про леденящий страх перед Йонасом, про свою глубокую, укоренившуюся ненависть к собственному телу. Это был бессвязный, страшный монолог сломленного ребенка, который больше не имел сил нести свою непосильную ношу в одиночку.
Рин, вопреки здравому смыслу, оставила её у себя. Она проявила неожиданную заботу: аккуратно отмыла девочку в теплой ванне, обработала антисептиком и перевязала глубокие порезы на руках, нашла для неё сухую одежду и уложила на старый диван, плотно укрыв шерстяным пледом. Сири, истощенная морально и физически, почти мгновенно заснула тяжелым, глубоким сном без единого сновидения. Однако на следующее утро эта хрупкая идиллия была разрушена. На телефон Рин пришло громкое уведомление из общего школьного чата: администрация разослала сообщение о том, что Сири Шварц официально разыскивается, её отец находится в состоянии ярости и уже готовит документы для подачи в суд на школу за преступную халатность. Рин долго смотрела на светящийся экран, и её лицо медленно бледнело. Она искренне любила Сири и сочувствовала ей, но страх потерять единственную работу, лишиться репутации и получить серьезные проблемы с законом пересилил всё остальное. Она понимала: если она сейчас скроет местонахождение ребенка, её собственной привычной жизни придет конец.
— Прости меня, малая, я не справлюсь с этим, — едва слышно прошептала Рин, глядя на спящую, свернувшуюся калачиком Сири. Она дрожащими пальцами набрала номер директора школы. Её голос был хриплым и надтреснутым от выкуренных сигарет и ночных нервов: «Она у меня. Приезжайте за ней немедленно».
Ближе к вечеру к дому Рин с визгом тормозов подъехала дорогая машина Йонаса. Он буквально ворвался в помещение, его лицо было мертвенно-бледным, глаза горели диким, нездоровым огнем. Увидев Сири живой и невредимой на диване, он на мгновение потерял координацию и почти осел на пол от нахлынувшего чувства облегчения. Пока девочка, в ужасе забившаяся в самый угол дивана, ждала неминуемой расправы или криков, Йонас и Рин начали разговаривать. Рин, стараясь изо всех сил сохранять внешнее самообладание, начала рассказывать ему о психологическом состоянии Сири, о травле в школе, о том, в каком виде девочка пришла к ней. Она не пыталась подставить Сири, а излагала факты в максимально мягкой, осторожной форме. Йонас слушал её очень внимательно, и в какой-то неуловимый момент между ними проскочила странная искра взаимного понимания. Рин была прямолинейной, честной и резкой женщиной, и Йонасу, который до смерти устал от вечных домашних истерик Кассандры и постоянного психологического давления, она чем-то даже приглянулась. На несколько минут в комнате воцарилась странная, почти мирная и тихая атмосфера.
Но эту тишину внезапно разорвал резкий визг шин на улице. Входная дверь дома Рин распахнулась от мощного, направленного удара ноги, едва не слетев с петель. На пороге, четко выделяясь на фоне вечернего неба, стояла Кассандра. Её красивое лицо было чудовищно искажено неконтролируемым гневом, ноздри раздувались, а глаза горели настоящим, недобрым огнем. Она буквально влетела в комнату, и её хищный взгляд мгновенно зафиксировал всю мизансцену: её муж, какая-то посторонняя женщина в домашнем халате и забившаяся в угол Сири.
— Так вот вы где все собрались, — прошипела она, и в этом низком, вибрирующем от ярости голосе Сири отчетливо услышала свой окончательный смертный приговор.