Кровавый перрон/ Сири Эванс

В классе воздух стоял густой, как перед грозой. Сири сидела за партой, но будто не здесь. Учитель что-то объяснял, слова падали, как капли дождя по стеклу — слышишь звук, но не разбираешь смысла. У Сири трещали глаза, будто они вот-вот лопнут, руки дрожали, пальцы жили своей жизнью, дергаясь и цепляясь за край парты. Всё это казалось невыносимым, а в то же время — пустым.

Она пыталась понять, за что. В голове крутились обрывки фраз, сказанных девочками, взгляды, которые прожигали, шепоты, оборачивавшиеся смехом. Виновата ли она? Что она сделала? Она ведь просто смотрела на того котёнка. Разве нельзя просто смотреть? Разве это преступление? Но дети твердили своё, а взрослые будто не слышали, не видели.

Когда прозвенел звонок на перемену, дети ринулись к дверям, как стая птиц. Шум, смех, возня. Все спешили в столовую, ведь обед ждал. Сири осталась сидеть. Её руки продолжали теребить страницу, будто там, в тонких волокнах бумаги, было спасение.

Учительница подошла ближе. Молодая, уставшая, с бледным лицом.

— Сири, — голос осторожный, тихий, будто боялся коснуться её слишком резко. — Я хотела с тобой поговорить.

Сири не подняла глаз.

— Девочки сказали мне... что ты убила котёнка. Это правда?

Тишина. Только дыхание Сири, неровное, прерывистое.

— Я хочу услышать от тебя. Ты понимаешь? Ты можешь мне сказать.

Но Сири не ответила. Слова застряли где-то глубоко. Они и не собирались выходить наружу. Она смотрела вниз, в край парты, в серую пустоту.

Учительница выдохнула. Её лицо стало холодным.

— Ладно. Не хочешь — не надо.

Она выпрямилась и пошла к своему столу, будто ничего и не было. Сири осталась одна. Внутри — буря, но снаружи — пустота.

А впереди её ждала продлёнка.

⸻

После уроков всех повели в столовую. Там шум стоял такой, что уши звенели. Дети кричали, смеялись, толкались подносами. Сири села в самый угол длинного стола. Перед ней остывала каша и лежал кусок серого хлеба. Она тронула только хлеб.

Живот тянул болью. Ей пришлось уйти в туалет. Закрывшись в кабинке, она опустилась на холодный пол и сжалась в комок, обхватив живот руками. Хотела не плакать, но слёзы жгли глаза. Там, в тесной коробке кабинки, она лежала, пока не пришло время идти на рисование.

В кабинете пахло краской и сыростью. Дети гудели, как улей. Шум стоял такой, что различить отдельные слова было невозможно. Сири даже обрадовалась этой гулкой стене звуков — значит, она не услышит, что говорят про неё.

Учительница по рисованию вошла. Совсем молодая, волосы собраны кое-как, на яркой блузке пятно от краски. От неё шёл запах сигарет, смешанный с приторными духами.

— Сегодня рисуем натюрморт, — сказала она бодро, но глаза её уже скользили к сумке. — У кого яблоки, у кого апельсины. Справитесь?

Не дождавшись ответа, она махнула рукой и вышла, оставив детей на целый урок.

Сири достались яблоки. Она начала рисовать. Краска растекалась по бумаге, смешивалась. Лист становился таким же беспорядочным и мутным, как её собственные чувства. Она чувствовала себя размазанной, как эта краска, потерявшей форму.
Вода в баночке у Сири стала мутной, почти чёрной. Она поднялась, взяла стакан и пошла к раковине. Там уже стояли несколько детей, они переглядывались, кто-то тихо посмеивался. Сири старалась не обращать внимания, просто ждала своей очереди. Но чем дольше она стояла, тем больше людей будто нарочно тянулись к раковине. Казалось, что очередь растёт только ради того, чтобы прижать её со всех сторон.

Она пыталась успокоить себя: «Я просто накручиваю... просто кажется...» Но тишина вдруг упала, как глыба. И в этой тишине послышался чей-то шёпот — резкий, хищный. Слово передали дальше. Кто-то прыснул, кто-то хихикнул, и смех начал ползти по рядам, как зараза.

Сири не заметила сразу, что у многих в руках оказались баночки с краской.

Первый удар — и красная жидкость расплескалась по её плечу, по рукаву белой рубашки. Второй — по волосам, по лицу, тёплое липкое пятно скатилось к глазу. Потом сразу несколько баночек полетели в неё. Краска брызгала во все стороны, будто кровь.

Кто-то визжал от смеха.
— Смотри, у неё вся рубашка в крови!
— Убийца! Убийца!

Краска стекала по коже, холодная и густая. Её волосы слипались. Сири пыталась прикрыться руками, но отовсюду летели капли. По столу каталась упавшая баночка, гремела, как барабан.

Один мальчик метнул прямо в грудь — и краска расплескалась по всему телу. Удар был не сильный, но Сири вскрикнула — словно ей в самом деле вонзили что-то острое.

— Так тебе и надо! — крикнул кто-то сзади.
— Это кровь! Видите?! Кровь!
— Все должны знать, что она убила котёнка!

Эти слова били сильнее, чем сама краска. Каждое слово прожигало дырку в сердце.

Она оглянулась, но вместо лиц увидела только чужие рты, искажённые улыбками. Кто-то смеялся, показывая пальцем, кто-то быстро отворачивался, будто хотел не иметь к этому отношения. Но никто не остановил.

И вдруг девочка из класса, ухмыляясь, подошла к смеющемуся мальчику и дёрнула его за руку:
— Пошли, хватит, мало ли... Вдруг она тебя тоже убьёт!

Эти слова ударили Сири сильнее всего. В груди что-то оборвалось.

Она осела на пол, прямо в лужу краски. Свернулась, закрыла голову руками. Мир вокруг загремел, закружился. Слёзы смешивались с красными разводами.

Слёзы текли ручьями, дыхание стало тяжёлым, голова гудела. Всё внутри ломалось.

Мысли хлестали одна за другой:
«Почему я такая?»
«Может, они правы? Может, я убийца?»
«Я ведь никому не сделала ничего плохого. Почему?»
«Я никчёмная. Грязь. Тряпка. Кассандра была права».
«Как же Йонас? Как же Вика? Я их бросила».
«ПОЧЕМУ?! ЗА ЧТО?!»

Её сердце колотилось, дыхание рвалось, тело дрожало. Она почти не чувствовала мира вокруг.

Через несколько минут Сири вскочила и выбежала из класса. Добежала до раздевалки. Там было пусто, только гулкое эхо и запах резины от мокрых ботинок. Она втиснулась в самый дальний угол, упала на пол и накинула сверху свою куртку.

Под ней стало темно и тесно. Куртка пахла домом — но не тем, что утешает, а тем, от чего ещё больнее. Запах стирального порошка вперемешку с чем-то резким, чуть сигаретным. Внутри было душно, но Сири не двигалась. Она хотела исчезнуть, стать такой маленькой, чтобы никто не заметил. Чтобы её просто не существовало.

Она прижала колени к груди, обхватила их руками. Подбородок упёрся в колени, дыхание было прерывистым. Иногда казалось, что она задыхается, но снять куртку не решалась. Там, во тьме, было хотя бы безопаснее.

Мысли хлестали, как удары.
«Я никчёмная. Грязная. Ненужная. Все смеются, потому что это правда».
«Я уродина. Все это знают. Я ничего не стою».

Она прислушивалась к коридору: шаги, смех, голоса. Каждый звук заставлял её вжиматься глубже в угол. «Только бы не нашли. Только бы не увидели. Только бы не тронули».

Куртка становилась её укрытием, её маленьким гробом, где хоть на минуту можно было исчезнуть.

Когда же звонок прозвенел, она выбежала за школьные ворота, остановилась перевести дыхание. И тогда её пронзила мысль: «Кассандра».

Она опаздывала. Йонас обещал иногда уезжать надолго. Если его нет... конец.

Сири бросилась домой. Сердце рвалось из груди.

Десять минут — и вот дверь. Страх, стук. Надежда.

Дверь открыла Кассандра. Лицо злое, глаза холодные.

Сири успела подумать: «Если Йонас дома, она не тронет меня».

Но рука схватила её и втащила внутрь. Дверь захлопнулась.

Пощёчина.

— Ты совсем охренела?! — голос матери резал уши. — Разбаловала я тебя! От рук отбилась!

Сири замерла.

— Что смотришь, тварина?! — Кассандра схватила её за воротник. — Что ты с рубашкой натворила?! Денег у нас нет, а ты такое вытворяешь?!

Она толкнула Сири. Девочка упала на пол.

— Всё из-за тебя! Ты! Ты мерзкая! — пинок. — Неблагодарная! — пинок. — Никчёмная тварь!

Она подняла Сири за волосы. Слёзы текли по лицу девочки.

— Быстро сняла юбку и рубашку!

Сири смотрела заплаканными глазами, не понимая.

— Я что сказала?! Снимай!

Она послушно начала раздеваться. Осталась в трусах. Кассандра сверлила её взглядом, щипала тело, била в бок.

— Дрыщ! Смотреть противно! — её слова жгли сильнее ударов.

Потом:
— Теперь быстро всё постирай. Чтоб ни единого пятна!

Сири пошла к ванной. Каждый шаг сопровождался подзатыльниками и пинками.

— Что встала?! — пощёчина. — Быстро таз, мыло — стирай!

Она наливала воду, терла ткань, пока руки болели. Кассандра двадцать минут стояла рядом, осыпая её словами:
— Быстрее!
— Тщательнее три!
— Никчемная уродина!

Наконец, мать ушла, напоследок пнув в спину.

Сири осталась одна. Мысли давили. Она ненавидела себя. Не хотела в школу. Не хотела видеть людей. Не хотела существовать.

«Может, всем было бы лучше, если бы я не родилась?»

Сири сидела на корточках, сгорбившись, и мыла рубашку в старом пластмассовом тазике. Вода уже давно стала мутно-серой, в нос бил запах дешёвого хозяйственного мыла, едкий и тяжёлый. Пальцы щипало, но она всё равно терла и терла ткань, будто от этого зависело всё её существование.

Шаги Кассандры прозвучали сразу — уверенные, тяжёлые, от которых по спине Сири побежали мурашки. Она подняла голову лишь на мгновение и тут же опустила снова, чувствуя, как сжимается горло.

— Ну что, отстирала? — голос был ядовито спокойный.

Кассандра наклонилась, провела пальцами по мокрой ткани и вдруг заметила тёмное пятно, едва различимое, но не спрятанное. На лице её мелькнула усмешка, которая тут же превратилась в ярость.

— Ты издеваешься надо мной? — прорычала она и схватила Сири за волосы.

Сири вскрикнула, тазик опрокинулся, вода хлынула на пол. Кассандра рванула её вниз, прямо к этому мыльному раствору, и с силой вдавила голову в пену.

Сири забилась, хватая воздух, но в рот и нос сразу попала мыльная жидкость. Горечь обожгла горло, глаза резало так, будто их выжигали. Она пыталась вырваться, но Кассандра держала её намертво.

— Смотри, как правильно моют! — кричала она, снова и снова окуная Сири в таз. — Пока не будет чисто!

Сири захлёбывалась, кашляла, захлёбывалась снова. Казалось, лёгкие сейчас разорвутся от мыла. Потом Кассандра схватила её руки и сунула их в воду. Терла, выкручивала, прижимала к куску мыла так, что кожа на пальцах стала скользкой и болезненно красной.

— Мой! До крови мой, чтоб ни следа не осталось!

Боль жгла нестерпимо. Кожа отслаивалась, тонкими прозрачными лоскутами слезала с пальцев. Сири стонала, но звуки тонули в пене.

Наконец Кассандра отпустила.

Она стирала ещё час, пока руки не ныли, а душа не разрывалась.

Затем развесила вещи и ушла в комнату.
Но и там не стало легче. Комната была не плохая — плохая была она сама. По крайней мере, так думала маленькая третьеклассница в Норвегии.

Сири дрожащими руками натянула ночнушку, мокрые волосы липли к щекам. Она хотела просто упасть и заснуть, но что-то внутри не давало. Как будто кожа горела изнутри.

Она подняла руку к лицу, провела пальцами по щеке — и замерла. Под подушечками чувствовалась шероховатость, жжение. Она надавила сильнее — и боль резанула так, что сердце ухнуло вниз. В зеркале, что висело на двери шкафа, она увидела покрасневшее пятно на своей щеке, словно ожог.

Сири в панике сбросила ночнушку, осталась в одних трусах и шагнула ближе к зеркалу. На ключицах — красные разводы, на руках — разодранные пятна, на груди — будто следы мыла, оставившие раздражённые полосы.

Она медленно поворачивалась, рассматривая себя, не веря. На бёдрах, на животе, даже на шее проступали покрасневшие участки, какие-то мелкие царапины и пятна, которых раньше не было.

— Нет... нет... — шептала она, трогая себя ладонями, словно пытаясь стереть эти следы. Но чем больше прикасалась, тем сильнее чувствовала жжение.

В голове закрутилась паника. А если это навсегда? А если кожа теперь всегда будет такой? Красной. Облезлой. Грязной.

Она отпрянула от зеркала, прикрыла лицо руками, но внутри всё равно горело. И чем дольше она смотрела на своё отражение, тем сильнее накатывало ощущение, что тело ей больше не принадлежит. Что оно испорчено. Разрушено.

С этими мыслями она заснула — не отдохнув, а словно провалившись в темноту, прижимая к груди свои разодранные ладони.