ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ - Изнеможение
Сири проснулась раньше будильника. Её глаза открылись сами, без усилия, но тело не отвечало. Сквозь тонкую занавеску в комнату пробивался золотистый, утренний свет — мягкий и почти тёплый. Птицы за окном тихо пели, словно этот день был обычным, как тысячи дней до этого. Но для неё сегодня ничего обычного не было.
Она медленно потянулась, пытаясь пробудиться, но даже простое движение давалось с трудом. Каждая мышца, каждый нерв, казалось, кричали болью и усталостью. Височные кости словно сжаты в тисках, а в конечностях будто камни — тяжесть, ломота, давящая невыносимо. Голова была словно в тумане, мутная и далёкая, мысли плавали, не находя опоры. Это не было внезапной болезнью — это было как тихое, но неотступное страдание, что шло с ней уже неделю, постепенно подтачивая силы и волю.
Сири лежала неподвижно, дышала ровно, стараясь поймать минуту покоя, но внутри что-то колотилось, мешало отдыху. Тошнота то поднималась волной, то утихала, оставляя после себя горечь и слабость. Казалось, кровь в венах застыла, застывшая и непробиваемая.
Она уже пыталась говорить об этом с Кассандрой — своей приемной матерью. Это был понедельник. Сири с трудом выдавила из себя слова: «Мне плохо... Я не могу...» Но Кассандра не дала договорить, перебила, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.
— Хватит выдумывать, — сказала она холодно. — Все ходят в школу. И ты будешь.
Сири замолчала. В глубине души ей стало страшно и одиноко. Но иногда проще молчать, чем слушать обвинения и недоверие. Взрослые и сверстники привыкли к тому, что слабость — это просто лень, слабоволие, нежелание стараться. Никто не хотел понять, что иногда организм просто не слушается.
В тот день Сири собралась в школу. Медленно, словно тело весило тонны, она оделась, спустилась вниз и села за стол на кухне. Кашлянула — сухо, неприятно. Она смотрела в окно, где постепенно просыпался город, но в её мире всё было тускло и неясно.
В школе было ещё холодно и пусто, когда она вошла в класс. Тени от раннего утра растягивались по стенам. Уроки шли, но Сири почти ничего не понимала. В голове всё плыло, словно в густом тумане. Она слышала голоса, слова, но они не складывались в смысл. Всё, что оставалось — с трудом держать глаза открытыми, чтобы не уснуть, и слушать.
На перемене произошёл неприятный эпизод. Старший мальчик, проходя мимо, внезапно дал ей подзатыльник — жёстко, так, что удар ощущался по всей голове. Никто не вмешался. Сири не ответила, не закричала — не было ни сил, ни желания. Она просто молчала, скрывая боль.
Но хуже всего было на уроке математики.
Вдруг головная боль накатила с такой силой, что казалось, голова раскалывается изнутри на тысячи осколков. Сири почувствовала, как руки дрожат, а сердце бьётся рвано и без ритма. Она подняла руку — медленно, с усилием, будто поднимает каменную плиту.
Учительница вздохнула раздражённо и без улыбки спросила:
— Ты опять?
Сири прошептала:
— Можно... в медпункт?
Из-за спины кто-то хихикнул. Несколько учеников бросили взгляды, полные непонимания или насмешки. Учительница покрутила глазами:
— Все симулируют, но не так же регулярно. Терпи. Урок ещё не кончился.
Сири опустила руку. Звук вокруг начал пропадать, словно мир стал глухим, а она сама — запертым существом в стеклянном аквариуме, в котором со всех сторон кричат и смеются, но до неё не доносится ни одного слова. Она жила в теле, которое не слушалось, словно пленница собственного здоровья.
На перемене боль стала невыносимой. Сири сорвалась, побежала в туалет, не дождавшись окончания звонка. В кабинке её внезапно вырвало. Тело содрогалось от тошноты, дыхание сбивалось, лоб покрывался холодным потом.
Она осталась сидеть в кабинке, прижавшись щекой к холодной плитке, пытаясь вернуть хоть немного покоя. Было спокойнее, когда можно просто быть одной, без глаз и слов.
Но тишина в коридоре была обманчива. Вскоре в туалет вошла одноклассница и громко крикнула в коридор:
— Она здесь! Сидит! Вроде живая.
Это не было выражением заботы или тревоги. Это было как объявление, как сигнал к началу.
Постепенно к кабинке подтянулись другие ученики, и началось.
Сначала — тихие шёпоты. Потом — приглушённый смех, переходящий в ехидные насмешки.
— Беляотина! — прозвучало первое. — Воняет!
— Ну да, как будто ты там что-то съела гнилое, — подтянулся ещё один голос.
— Может, лучше тебе помыться? — раздалось с другого конца коридора.
Сири не знала, что делать. Слезы сами потекли по щекам, горло сжалось. Она хотела исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы никто больше не видел её слабость.
Но смех и издёвки не утихали. Они накатывали волной за волной, погружая в чувство полной беспомощности и стыда.
— Ты точно хочешь ходить в школу? — один из мальчиков спросил насмешливо. — Наверное, тебя никто не хочет рядом.
Кто-то сунул в дверной проём пластиковую бутылку с водой, которую раньше кто-то оставил на полке. Бутылка покатилась по полу, издавая приглушённый звук.
Сири беззвучно плакала, не в силах ответить, не в силах что-либо сделать. Она просто сидела, прижавшись к холодной плитке, словно там могла найти хоть каплю защиты.
В конце концов, кто-то позвонил в медпункт. Медсестра, придя, быстро измерила давление — оно было слишком низким, лоб был горячим, кожа бледной и влажной.
— Домой одна не пойдёт, — сказала она строго. — Слишком слабая. Надо, чтобы кто-то забрал.
Позвонили Кассандре. Ответ был коротким:
— Не могу. Мне некогда.
В её голосе не было ни сожаления, ни понимания — только глухое «нет».
Тогда позвонили Йонасу — отцу, который был единственным, кто хоть как-то проявил участие.
Он согласился приехать, но предупредил, что сможет только к одиннадцати — он работал, и времени у него было мало.
Сири осталась ждать.
Сначала в медпункте, потом, когда сменилась смена, она пересела в пустой кабинет рядом со сторожкой.
Школа вымерла.
От звуков остались только уборщицы, пахло моющими средствами и пылью. Где-то из спортзала доносился грохот, как будто грузчики перекручивали старые шведские стенки.
Она сидела на деревянном стуле у окна. Плечи опущены, глаза смотрят в пустоту. Боли уже не было — была лишь пустота и опустошение.
Каждая минута была словно маленькой пыткой.
Она больше не хотела просить помощи. Никогда.
Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Йонас. В его одежде чувствовался запах дождя и кофе. Он расстегнул пальто, подошёл быстро, чуть запыхавшись.
— Прости, солнышко, — сказал он, голос был мягким, но торопливым. — Я сразу, как смог.
Сири кивнула, не выражая ни радости, ни гнева. Она просто была усталой. Очень усталой.
Йонас что-то ещё говорил, аккуратно помог ей встать, обложил её шарфом, посадил в машину и включил обогрев.
Сири, завернувшись в шарф, смотрела в окно.
Утреннее солнце уже ушло, на стекле оседал иней, и в холодном зеркале она увидела себя — бледную, с пустыми глазами.