ГЛАВА ВОСЬМАЯ - Голос
Прошла ещё одна неделя. Мир всё так же оставался глухим к Сири. Казалось, она — единственная во всём мире. Невидимая тень среди голосов, шагов, чужих улыбок. Даже в школе, где вокруг неё ежедневно крутились десятки людей, девочка будто бы существовала вне времени и пространства. Она отвечала учителям, да, но не всегда. Иногда она не могла заставить себя произнести ни слова — от страха сказать что-то не так, ошибиться, попасть под пристальные взгляды. Иногда дело было даже не в страхе — просто голос будто застревал где-то в груди, и все слова оказывались ненужными, лишними. А уж если её вызывали к доске — это становилось настоящей катастрофой. Пустота в голове, дрожащие пальцы, сухость во рту, взгляд в пол.
Иногда она просто не слышала, что спрашивает учитель. Её мысли уносили её далеко — в облака, в детдомовские коридоры, в полузабытые сны. Такое происходило часто. Сири была способной, умной девочкой, могла бы стать отличницей. У неё была тяга к знаниям и внутренняя жажда понимать. Но... она не могла работать последовательно. Любое выполнение заданий выглядело как всплески энергии, случайные порывы, спонтанные вспышки. Сегодня она могла весь день проводить с учебником, а завтра — не вытерпеть и десяти минут.
Когда у неё не было настроения заниматься, заставить себя было невозможно. Она проваливалась в себя, терялась в мыслях. Сегодня был как раз такой день. Сири сидела, безвольно глядя на доску, и мысленно листала страницы памяти: как она впервые въехала в новый дом, как Вика — её единственная настоящая подруга — впервые взяла её за руку. Потом мысли унесли её в мир "а что если бы". А что если бы она не потеряла Вику? Что если бы всё сложилось иначе? Что если бы у неё был дом, где её ждали бы с объятиями? А потом — друзья...
За всю жизнь Сири не знала, что значит "друзья". До Вики никто не замечал её. После — тоже. Она не винила никого — просто обстоятельства. Но в школе, после встречи с Викой, у неё появилась надежда. Изначально желание иметь друзей было скорее любопытством. Но теперь — оно стало острой болью. Она мечтала найти того, кто станет её спасением. Кто скажет: "Ты важна". Кто будет рядом.
Но школа — место жестокое. Здесь коллективы формируются рано. Уже во втором классе дети заводят лучших друзей, разбиваются по парам, тройкам, компаниям. И чтобы стать "своим", нужно быть громким, ярким, активным, даже навязчивым. А Сири была тенью. Она не умела подходить первой. Она была слишком тиха, слишком закрыта. Но в этом она винила только себя. "Наверное, я просто не интересная", — думала она.
— А что, если бы у меня всё-таки были друзья?.. — эта мысль застряла в голове. И вдруг — звонок. Шум, громкие шаги, смех, перекрики. Сири сморщила лицо — резкий звук ранил её уши. Она хотела снова забиться в угол, спрятаться. Но через минуту — привычка взяла верх. Она привыкала.
Её фантазии больше не спасали. Ей стало скучно выдумывать сказки. Рисовать? Не на чем. А если в рабочей тетради — учительница накажет. Она смотрела на смеющегося одноклассника и вдруг решила: будет наблюдать. Просто смотреть. Сидя в углу класса, следить за жестами, мимикой, взглядами. Это стало её новой игрой. Игра, в которой она — молчаливый следопыт. Она задавала себе вопросы: "Почему он так сказал?" "О чём она думает?" "А он влюблён, да?"
Иногда ей удавалось подмечать детали, в которых другие бы не увидели ничего. Ей нравилось. Она чувствовала себя частью чего-то большого. До одного дня.
Она наблюдала за мальчиком, который ей казался особенно интересным. Он что-то чертил в тетради. Сири смотрела. Вдруг сосед мальчика повернулся, заметил её взгляд, и громко сказал:
— Эй! Ты чего пялишься?!
Мальчик тоже обернулся. Сири не успела отвести взгляд. Она замерла. Щёки вспыхнули. Она опустила голову, спряталась за волосами. Она просидела так до конца урока. Следующая перемена — она не поднимала глаз. Но через одну — снова начала смотреть. Всё казалось в порядке. Или ей так казалось.
На следующий день она услышала, как мальчик рассказывает другу о той ситуации. Тот сказал, что и сам замечал её взгляды. Так и началось. Не слух — слушок.
Он распространился по классу. Никто не смеялся вслух. Просто шёпоты. Намёки. Сири это чувствовала.
Через день, собирая рюкзак, она услышала разговор двух девочек:
— Кстати, слышала, что про эту тихоню говорят? — первая кивнула на Сири.
— Нет, а что?
— Говорят, она следит за людьми.
— Фу. Ужас.
— Я всегда знала, что она странная.
Эти слова ударили Сири в грудь. Сердце стукнуло — больно. В голове зашумело. Ей казалось, она сейчас провалится сквозь пол. Или умрёт. Но вдруг:
— Ой, я на вокал опаздываю! Пока! — крикнула одна.
— Я тебя у кабинета подожду! — откликнулась другая.
Вокал. Это слово зазвучало в её голове, как зов. Может... может быть, музыка спасёт? Это был шанс. Цвет среди серости. Она думала об этом целую неделю. Боялась подойти к Кассандре. Но однажды, дождавшись вечера, когда пришёл Йонас, она набралась смелости:
— А можно... пожалуйста... можно я пойду на вокал?
Йонас удивился — она почти не говорила раньше. Он оторвался от телефона, посмотрел на неё и... улыбнулся:
— Конечно. Запишу тебя.
И вот — первый четверг. Учительница провела её до кабинета. Сири осталась стоять у двери. Боялась. Минуты казались вечностью. Вдруг дверь открылась. Женщина в очках, в вязаном кардигане, посмотрела на неё:
— Ты, наверное, Сири? Проходи. Меня зовут Ингрид.
— Ага, — буркнула девочка.
Кабинет был маленький, с фортепиано, скамейкой, и странной шторой в углу. Воздух — чуть затхлый, но не неприятный. Сири молчала. Ингрид начала распевку. Сири слушала. Сначала — не понимала. Потом — запомнила. И вот момент: надо повторить. Она открыла рот... и ничего. Только шёпот. Голос отказался служить.
Ингрид смотрела молча. Потом мягко заговорила с ней. Постепенно голос Сири появился. В конце занятия она даже спела небольшую распечатку. Слабым голосом, но чисто. Она вышла из кабинета и впервые за долгое время почувствовала — не стыд, а надежду.
С каждым занятием становилось легче. Она пела. Громче. Смелее. Ингрид хвалила её. Сири светилась. Это было больше, чем пение. Это была возможность быть собой. Она начала мечтать. Быть певицей. Или хотя бы — просто быть услышанной.
Но дома было по-прежнему трудно. Кассандра стала колкой. Она цеплялась к мелочам. Замечала ошибки. Говорила язвительно. Каждый раз — как удар. Словно сердце Сири покрывалось трещинами. Её словно размывало — как мел в воде. И только музыка склеивала её заново.
Она ждала этих занятий как спасения. Она шла по коридорам, думая: «ещё чуть-чуть, и я смогу опять петь». А потом возвращалась в дом, где её никто не ждал. Никто не спрашивал, как прошёл день.
Дома всё становилось хуже с каждым днём. Кассандра не просто придиралась — она словно выискивала в Сири каждую мелочь, чтобы пустить колкие слова, которые пробивали сердце до самых ран. «Ты опять ничего не сделала», — звучало почти как обвинение, а иногда и как приговор. В такие моменты Сири казалось, что стены сжимают её, а воздух становится тяжёлым и трудно дышать. Она пыталась спрятаться в своей комнате, замкнуться в себе, но даже там не чувствовала покоя.
Каждый вечер она уткнулась в подушку, сдерживая рыдания, боясь, что шум раздаст её слабость. Музыка была единственным спасением — она окутывала её, словно мягкое одеяло, и на время отнимала боль, позволяя хотя бы на несколько минут забыть про холод и одиночество.
А Йонас... А что он? Его не было. Он этого не видел.
Но в голосе — была жизнь. В песне — её душа. Сири не знала, чем закончится всё это. Но знала: сейчас, в эту минуту, у неё есть музыка. А значит — есть шанс.