Кровавый перрон/ Сири Эванс

Сири одевалась медленно, будто каждая вещь была ей не по размеру — не по размеру телу, а душе. Белые гольфы не просто стягивали кожу, а как будто душили. Рубашка была идеальной до тошноты — без пятнышка, без запаха, белая как снег, но слишком холодная. Как ледяное полотенце. Юбка жёсткая, неудобная. А галстук вообще был как ошейник — не модный, не школьный, а как будто её кто-то приковал. К кому? К чему?

Она смотрела в зеркало. И не видела себя. Видела девочку, на которую было больно смотреть. Чистую. Гладкую. Подогнанную под рамки. Но не себя. Не ту, которая лежала ночью на полу в обнимку с Викой. Не ту, которая собирала фантики в секретной коробке из-под обуви. Не ту, которая могла смеяться вслух.

Руки сами полезли в кармашек рюкзака. Тот самый потайной, в самом дне. Где никто не найдёт. Там, как всегда, лежала заколка. Маленькая, почти без цвета — когда-то розовая, теперь пыльная, с оторванной бусинкой. Она пахла... как будто время остановилось. Запах облупленных обоев, сладкого воздуха из столовки, тёплых, чуть липких ладошек. Пахла Викой. Сири прикрыла глаза.
•

— Так! — командный голос. Такой уверенный, будто Вика была королева. — Меняемся.

Они сидели в углу. В том самом. В углу, куда взрослые редко заглядывали. Он был за шкафом с постельным бельём, и туда почти не добивался свет. Это был угол Сири. Угол, где она пряталась от всего. Где можно было молчать. Где можно было дышать. А теперь там была Вика. С кучей.

Куча была настоящей. Не просто фантики — сокровища. Поломанные пуговицы, клочки мятой бумаги, сухие цветы, обрывки ленточек, конфеты, ластик с сердечками, рассыпавшаяся бусинка, даже пустой флакончик духов, который однажды они нашли под кроватью. И ещё — самая красивая вещь в куче: блестящая заколка, с отломанным зубчиком.

Сири посмотрела на неё, но ничего не сказала. Просто протянула Вике шоколадную конфету. Настоящую. Ту самую, с орехами. Не липкую карамельку из ужина, а ту, которую прятала целую неделю.

Вика хмыкнула. Даже не поблагодарила. Она не умела благодарить. Только правила устанавливать. Она вытащила из кучи заколку, дёрнулась вперёд, и аккуратно приколола её к Сириным волосам.

— А тебе идёт, — сказала она тихо.

Пауза.

А потом, как будто кто-то нажал на сердце — Вика взяла всю кучу, всю эту драгоценность, и переложила на колени Сири. Просто так.

— Мне не жалко, мы же друзья.

Сири сначала замерла. А потом заулыбалась, широко, как в детстве улыбаются только детям. И после просто обняла Вику. Нежно. Медленно. Не как игрушку, а как родного. Потому что так и было.
•

Сири вернулась в себя резко, как будто вынырнула. Заколка всё ещё была в руке. Она пахла теми днями, когда не нужно было спрашивать, можно ли обняться. Сири прицепила её к пряди. Почувствовала чуть легче. Как будто кто-то стоит сзади. Кто-то свой.

На кухне было холодно. Йонас уже ушёл — хлопнула дверь. Тарелка стояла на краю стола. В ней — салат, уже слипшийся, потемневший от воздуха.

— Жри. Не выделывайся. Нечего мне тут для тебя деликатесы готовить, — голос Кассандры был как нож.

Сири села. Вилка стучала о тарелку. Салат был безвкусным. Листья хрустели, как бумага. Но она ела. Медленно. Спокойно. Потому что так надо.

— Свинья, — добавила Кассандра, даже не глядя.

Сири не изменилась в лице. Не дрогнула. Только глотнула слишком быстро. И вышла из-за стола.

В прихожей было тесно. Сапоги не шли на ногу, как будто сама обувь не хотела идти туда, куда шли они. Кассандра стояла у двери. Ключи, строгий взгляд. Машина.

Сири замерла.

— А можно мне... — хотела спросить, но не закончила. Потому что Кассандра резко толкнула её. Сильно. Больно.

— Не стой.
•

Машина тронулась. Сири смотрела в окно. Мир мелькал, как будто и он не хотел, чтобы она тут была. Всё слишком чистое, чужое. Блестящие дома. Люди. Стёкла.

Подъехали. Машина остановилась. Сири вышла. Неуверенно. Машина уехала сразу, даже не дождавшись, пока она отойдёт. Просто газ — и всё. Без «удачи», без «не опоздай». Без «будь собой». Только пустой шум шин по асфальту.
•

Школа была огромной. Как замок. Только не волшебный. Серый, громкий, гулкий. Люди ходили туда-сюда.

Кто-то смеялся, кто-то звал кого-то. Все двигались. Все куда-то шли. А Сири стояла.

Минуты шли. А она стояла. Смотрела. Шаг не делался.

Потом медленно, будто на ватных ногах, она дошла до скамейки. Села. Спина прижалась к стене. Она спряталась. Опять в угол. Не тот, но тоже свой.
•

— Ты кто такая? — голос.

Сири проснулась. Прямо на скамейке.

Перед ней стояла женщина. Учительница. Слишком аккуратная. Слишком ровная.

— Ты что, спишь? В школе? Где твой класс?

Сири моргнула. Руки дрожали. Она достала тетрадь. Раскрыла. Очки учительницы сверкнули.

— Имя?

— Сири... Эванс, — тихо.

— Шварц? — уточнила учительница.

Сири кивнула. Словно не она, а кто-то за неё.

— Второй «Б». Пошли.
•

Класс был как клетка. Парты в ряд. Лица. Ребята уже сидели. Сири посадили за самую последнюю парту. В самую тень.

Никто не подошёл. Никто не обернулся. На перемене к ней никто не говорил. Ни «привет», ни «а как тебя зовут». Только глаза. Иногда взгляды. Больше — ничего.
•

На одной из перемен кто-то прошёл мимо. Зацепил плечом. Больно. Не извинился. Даже не обернулся. Потом кто-то шепнул что-то. Сири не услышала, но поняла. Это про неё.

Туалет был страшным. Там было трое. Старшие. Смех. Взгляды. Слова — как капли ледяной воды на кожу.

— Чего такая тихая?

— Чё пялишься?

Сири шагнула назад. Зажалась. Кабинка спасла. Заперлась. Сидела. Не дышала. Руки тряслись. Коленки под подбородком. Как тогда, в шкафу, когда пришла новая воспитательница.
•

После четвёртого урока она вышла. Села на лавку. Ждала. Никто не шёл. Она была одна.

В волосах была заколка. Она тихо прикоснулась к ней.

И вспомнила:

— А тебе идёт, — сказала Вика.

И всё.

Машина подъехала резко, будто на тормоз нажали с раздражением, а не с заботой. Сири стояла у ворот школы, неуверенно, как будто не знала — точно ли это её машина. Хотя знала. Она бы узнала этот блеск фар даже в темноте. Он резал, как глаза Кассандры.

Водительское окно чуть приоткрылось.

— Быстрее, — голос не громкий, но в нём не было ни секунды терпения. — Или ты хочешь, чтоб все видели, как ты тут тупишь?

Дома было тихо. Холодно. Ни звука. Только шорох её собственных шагов по линолеуму. Словно его специально не убирали. Чтобы напомнить: тебе — только обрезки.

На холодильнике — записка, написанная резким, почти порванным почерком:

«Будешь шуметь — выкину. Я серьёзно. — К.»

Сири сняла рюкзак, прошла в комнату. Закрыла дверь. Не на замок — там его и не было. Просто прикрыла, чтобы хоть немного отрезать себя от всего.

Юбка упала на пол. Рубашка — следом. Галстук — в корзину. Не потому что грязный, а потому что слишком похож на поводок.

Она легла.  Заснула. Крепко.