Кровавый перрон/ Сири Эванс

Дом был слишком богатым. Слишком правильным. Слишком бездушно красивым.

Сири едва ступила на порог, как почувствовала, будто попала в музей: воздух был свежим, но не живым — он пах не ужином, не мылом, не чьей-то кожей или духами, а просто... дорогим воском и пустотой. Под ногами лежал ковёр — белоснежный, мягкий, без единого пятнышка, и Сири казалось, что её стопы не имеют права касаться такой чистоты. Казалось, что он оттолкнёт её, если она случайно оступится.

Йонас, как всегда сдержанно доброжелательный, кинул:
— Чувствуй себя как дома.
Сири еле заметно кивнула. «Как дома»? Нет. Она уже знала: здесь никогда не будет дома. Дом — это не здание. Это не стены, не потолок, и даже не то, сколько стоит мебель.

Дом — это когда тебя встречают глазами, в которых живёт настоящее, пульсирующее счастье просто от того, что ты есть.
Это запахи, к которым ты привыкаешь сердцем. Это кто-то, кто заботливо поправляет тебе капюшон, и кто-то, кто смеётся, когда ты криво мажешь масло на хлеб.

Здесь этого не было. И, чувствовала Сири, уже никогда не будет.

Они с Йонасом поднялись на второй этаж — тихий, стерильный, почти как в больнице. Он шёл впереди, а Сири шла, опустив глаза, чувствуя, как с каждым шагом её охватывает тревожная пустота.
Они подошли к белой двери, и Йонас, с обычной своей усталой мягкостью, сказал:
— Вот твоя новая комната.

Сири вошла. Комната была аккуратной, даже слишком. Чистой до невозможности. Просторной. Светлой. Всё выглядело так, как должно выглядеть в рекламе: кровать с белым покрывалом, расшитым розами; тумбочка с лампой; шкаф в углу, будто вырезанный из журнала; стол у окна — с мягким стулом и кружкой, на которой было написано "Be happy".

Сири сжала губы, опустилась на край кровати. Ткань покрывала была слишком гладкой, слишком новой, как в гостинице. Всё вокруг выглядело так, как будто здесь никогда не жили.

Как будто всё это было не для жизни, а для показухи.

Как только дверь за Йонасом закрылась, комната будто выдохнула тишину. И в эту тишину Сири провалилась — медленно, беспомощно. Сначала тихий всхлип. Потом чуть громче. А потом, словно всё в ней треснуло — слёзы сами потекли по щекам.

Она не хотела плакать. Не сейчас. Не в этом месте. Но они шли, и несли за собой всю ту усталость, которую она копила неделями. Месяцами. Всю ту боль, которую не решалась назвать по имени.

Шаги.
Сири вздрогнула. Вытерла слёзы рукавом, села ровнее.
Через секунду дверь открылась. Йонас снова стоял в проёме, чуть запыхавшийся.
— Мне придётся уехать. Коллега позвонил. Без меня никак. Ты остаёшься с Кассандрой, она тебе всё покажет. Хорошо?
Сири молча кивнула.

И уже на выходе, он бросил небрежно, как будто между прочим, как будто это не что-то важное:
— А, да. Через месяц ты пойдёшь в школу.

Он ушёл. И вместе с ним ушла из этого дома последняя иллюзия тепла.

Прошло пару минут.
Сири ещё сидела на кровати, будто парализованная, когда дверь снова открылась.
На этот раз — без стука.

В проёме стояла она. Кассандра.
Сири инстинктивно встала. Внутри всё сжалось.

Женщина неторопливо провела по ней взглядом — с головы до ног. Оценивающе. Пронзительно. Взгляд, как лезвие.
— Я не собиралась заводить детей, — её голос был ровный, но ледяной.
Безэмоциональный. Безжизненный.

— Это настоял Йонас, — добавила она после паузы.
Словно извинялась за то, что Сири появилась в её жизни.

— Я не люблю детей. Так что можешь даже не пытаться мне понравиться. Мне на тебя плевать. Делай, что говорят. Не шуми. Не мешайся. Не порть картинку. Не позорь нас. И не ной.

Сири хотела ответить. Хотела сказать хоть что-то. Но в горле был ком. Руки дрожали.
Кассандра, не дождавшись ни слова, просто захлопнула дверь.

Сири осталась одна.

Она села обратно на кровать и вдруг поняла: в этом доме всё не просто чужое — она сама здесь чужая. Всё — не для неё. Не про неё.

Кассандра была из тех, кого не волнует ничья боль. У неё была идеальная спина, идеально гладкие волосы, затянутые в пучок. Внешне — ничего пугающего. Но глаза... её глаза были стеклянными. Холодными. Словно в ней не было ни одной живой клетки.

Сири посмотрела вокруг.

Комната была всё той же: чистой. Безупречной.
«Наверное, мне придётся привыкнуть», — подумала она.

Время тянулось вязко. Тишина была не уютной, а глухой. В детдоме всегда кто-то шумел. Кто-то кричал. Кто-то пел. Но это был звук жизни.
А здесь... здесь её не было.

Сири достала рюкзак. Медленно. Осторожно.
Внутри лежал блокнот. Подарок от Вики.
Он пах клеем, старыми обоями, той старой комнатой с косыми полками и песнями на ночь. Он пах смехом. Надеждой. Детством.

Сири прижала блокнот к груди, но не открыла. Она боялась. Не хотела, чтобы Кассандра его нашла. Забрала. Выбросила. А могла — Сири чувствовала это. Просто так. Из вредности. Из власти.

Она хотела включить музыку. Любую. Хоть каплю звука. Хоть каплю жизни. Но боялась даже открыть окно. А вдруг услышат. А вдруг накажут.

И она не выходила из комнаты. Ни за водой. Ни в туалет. Просто терпела.

Что-то внутри её начинало ломаться. Мягко, незаметно.
Как будто кто-то затянул тугую верёвку где-то глубоко внутри.

Сири просто легла. Закрыла глаза. Захотелось исчезнуть.
Не умереть — нет. Просто стать чем-то другим. Листом. Пылью. Воздухом. Тем, чего не видно.

Слёзы были уже не тихими. Они текли рекой. Обжигая. Сири уткнулась лицом в подушку. Её тело не двигалось. Только плечи вздрагивали. И она плакала. Не как в кино. Не красиво. А по-настоящему. До онемения. До пустоты.

Неделя? Две? Больше? Сири не знала.
Дни были одинаковыми. Как копии.

Йонас приходил редко. Поздно. Усталый. Он гладил её по плечу, как собаку. Говорил: «Молодец».
Но он был слишком далеко. Словно за стеклом.

Кассандра — наоборот. Она была всегда.
И каждый её взгляд был как ледяной укол.
— Не раскидывай.
— Не ешь так громко.
— Не таращься.
— Не позорь нас.

Сири боялась спросить о еде. Боялась слова. Боялась существовать.

Однажды она попыталась заговорить:
— Я... я немного боюсь школы. У меня... нет формы...
Кассандра резко взглянула.
— Просто не позорь нас. Если хочешь быть жалкой — делай это втихую.

Сири просто кивнула.
И снова — комната. Закрытая дверь. Молчание.

Иногда она писала. Криво. Коряво. С ошибками. Без смысла. Но всё равно писала.

«Мне кажется, меня нет»
«Надеюсь, Вика меня помнит»
«Я не хочу вставать. Просто не хочу жить этот день»

Она продолжала ломаться. Не от крика. А от тишины.
От той тишины, в которой ничего не живёт.

И вот.

Однажды.
Йонас бросил мимоходом:

— Послезавтра — школа.

Сири замерла.
Школа? Страх. Паника. Но...
Впервые за долгое время — надежда.

Вдруг что-то изменится. Вдруг кто-то появится.
Вдруг кто-то увидит, что она существует. Что она живая.

И это было всё, что у неё осталось.

Той ночью Сири лежала на кровати, не в силах уснуть. Она достала из рюкзака блокнот — подарок Вики. Дорогой и тёплый подарок.

Дрожащими руками она взяла ручку и, не думая о правильных словах и буквах, начала писать:

⸻

Вика,
я скучаю
по тебе очень
иногда я думаю
что ты меня любиш
как я люблю тебя
но ты далеко
и я одна
пишу тебе
чтоб ты знала
я всегда твоя

⸻

Сири посмотрела на неровные буквы, написанные с ошибками, и почувствовала, как горло сжимается. Она тихо вытерла слёзы, затем аккуратно сложила лист в маленький самолётик.

Подойдя к открытому окну, она чуть высунулась наружу, позволяя холодному воздуху коснуться лица. С трясущимися руками отпустила самолётик — тот поднялся в воздух, покачиваясь и кружась на ветру.

Вдруг с улицы раздался гул проезжающей машины. Самолётик опустился прямо на мокрый асфальт — и под колёсами машины раздавился с тихим шорохом.

Сири сжала кулаки, снова вытерла слёзы и закрыла окно. Лёжа на кровати, она прошептала:

— Пусть хоть так дойдёт.

И осталась в тишине, где не было ни тепла, ни слов.