2. Час выбраковки
Мирэй лежала, раскинувшись на узкой койке в своей тесной каюте, свесив голову с края, темный пряди волос падали на пол. В помещении было тихо– слишком тихо, учитывая огромное количество тел,– и она почти слышала ровное бессознательное дыхание из центральной комнаты, где размещались игроки, коллективный взлет и падение грудных клеток, все еще онемевших от какого-то химического коктейля, который им ввели. Они всегда выглядели слишком мертвенно-бледными, лежа рядом на своих кроватях с обмякшими конечностями и лицами, и эта жуткая тишина делала это помещение похожим на мавзолей.
Это было удачное сравнение. Через неделю тела, занимающие эти койки, станут просто трупами.
Мирэй почти могла это представить: окровавленные простыни, искаженные конечности, витавший в воздухе. Почти. Она остановилась, прежде чем мысли успели увести ее дальше, пальцы дернулись к янтарному флакону на одиноком столе в ее комнаты. Таблетки, притупляли прицел, а сегодня она не могла себе этого позволить. Придется довольствоваться старой доброй отстраненностью, той, что позволяла существовать, не чувствуя, наблюдать, не впитывая.
Ее хрупкие усилия были разрушены, когда дверь распахнулась без всякого стука.
Она вдохнула, проведя усталой рукой по лицу, прежде чем с неохотой выпрямиться. Только один человек осмелился бы войти без предупреждения, и, встретившись взглядом с братом, она увидела, что он ухмыляется, хотя выражение его лица была натянутым и больше подходило на маску, чем на позолоченную маску, скрывающую верхнюю часть лица. Но он хотя бы пытался.
Минхек был одет лучше, чем она – он всегда был одет. Когда-то это было предметом зависти, когда у нее еще хватало сил завидовать. Она никогда не жаждала этого положения, но, будучи гейм-хедрайтером своего деда, он мог позволить себе строгие линии строгих костюмов, строгие воротнички и блестящие запонки, в то время как она терпела колючие розовые комбинезоны, натирающие запястья. Даже в полумраке золотая филигрань его маски отражал свет, словно вторая кожа, и казалось, что он был рожден для этой роли.
С преувеличенным стоном Минхек включил свет.
—Почему ты все время сидишь в темноте, словно какой-то криптид?— Протянул он. – Как будто это место и без тебя не жуткое.
Мирэй нахмурилась, и слишком поздно поняла свою ошибку. Он опустил взгляд, напряженные плечи выдавали его сожаления, хотя маска скрывала большую часть выражения лица.
С нарочным вызовом Мирэ протянула руку и снова выключила свет. Отчасти чтобы позлить его, но в основном потому, что в темноте ей было легче всего спрятаться в своей голове.
—Что ты вообще здесь делаешь?— Спросила она, взглянув на часы. —У меня еще есть двадцать минут, прежде чем нужно будет спуститься.
Минхек помедлил.
— Отец хочет видеть тебя.
– Боже.
Она надеялась избегать этого мужчину сегодня – желательно до конца недели или навсегда, если будет возможность,– но полагала, что ничего не поделаешь. Медленно выдохнув, она кивнула.
— Пойду узнаю, чего хочет старик.
Пауза.
—Тебе лучше вернуться. Нет смысла быть там, где тебе не нужно.
Минхек покачал головой, как всегда упрямый, и когда его взгляд скользнул вниз, она точно поняла, на что он смотрит. Даже под грубыми черными перчатками ее униформы его взгляд остановился на том месте, где должен был быть ее палец.
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Ты не остановишься меня.
— Я могу попробовать.
Руки Минхека были скрещены на груди, словно давая понять, что решение далось ему гораздо тяжелее, чем он мог показывать.
— Я старше тебя по званию.
В его тоне не было торжества. Он не хотел брать на себя бремя, ни с ней, ни, тем более, здесь. Но он стоял на своем, зная, что его сестра так же упряма, как и он сам, если не больше.
— Скоро это перестанет иметь для тебя какое-либо значение, если ты продолжишь использовать это как повод приставать ко мне. — С тихим раздраженным ворчанием Мирэ потянулась к черной маске, лежавший на койке рядом с ней, и натянула ее на голову. В тот момент, когда ткань коснулась ее кожи, удушающая тяжесть опустилась на грудь, знакомая в худшим смысле. Белый треугольник резко блеснул на ткани, и она повернула шею, пытаясь справиться с дискомфортом, прежде чем взяться за дверную ручку.
Покои их отца, как и покои деда и самого Минхека, располагались на верхних этажах – апартаменты, обитые темным деревом и кожей, украшенные дорогими тканями и тщательно продуманным декадансом, скрывающим суровую реальность. Позолоченная клетка, на все же клетка.
Минхек наблюдал, как сестра замедляла шаг по мере приближения к цели. Она еле волочила ноги, слегка сгорбившись от сопротивления, хотя это движение было мимолетным, и когда они подошли к двери, инстинктивно обогнала его, встав перед ним, словно часовой. Она просто постучала один раз, и недовольный голос пригласил их войти.
Что-то в девушке изменилось. Минхек заметил это по тому, как напряглась ее спина, а пальцы в перчатках сжали пистолет, пристегнутый к бедру. Даже сквозь бесстрастную маску он знал, что ее челюсти сжаты, но она все еще стояла перед ним, словно могла его защитить.
Эта мысль была почти комичной – она едва доставала ему до плеча – но она всегда вставала между ним и тем, от чего, по ее мнению, его нужно было защищать, даже когда он уже перерос эту потребность.
Их отец, Иль-У, сидел в шезлонге в дальнем конце комнаты, прислонившись трость к колену и лениво барабаня пальцами по полированному подлокотнику. Последствием последнего несчастного случая на охоте стала постоянная хромота, и хотя мальчик полагал, что должен испытывать к этому, человеку нечто вроде жалости – в его возрасте падение с лошади было немалым несчастьем– он лишь забавлялся.
А вот Мирэ –другое дело. Напряжение в ее теле было почти ощутимым, та самая сдержанная энергия, которая накопилась за годы подготовки к столкновению. Но когда взгляд отца упал на неё, его суровое выражение лица чуть смягчилось, и он подошёл и обманчиво лёгким прикосновением похлопал её по плечу.
— На этот раз тебе придётся набрать вдвое больше, чтобы компенсировать моё отсутствие, — Съязвил он, словно обсуждая простую карточную игру. — Нельзя допустить, чтобы твои показатели падали только потому, что у тебя нет конкурентов.
Мирэ сглотнула подступившую к горлу желчь и кивнула.
Её отец не был обязан участвовать – никто из них не был обязан – но год за годом он отдавался этому кровавому спорту с большим энтузиазмом, чем даже их дед. Для него это было просто ещё одним развлечением, и, что ещё хуже, он превратил его в соревнование.
Сколько она себя помнила, он подсчитывал тела. Извращённая система счёта, где её победы означали мимолётное одобрение, а неудачи карались. Но с Иль-У даже победа ощущалась как поражение, и его награды были столь же жалкими, как и наказания.
Мирэй осмелилась надеяться, что этот год будет другим, что травма не позволит ему бродить по арене и превратить в игру то, что и так было кошмаром. Но вот он стоит, кружа вокруг них, словно хищник, и его присутствие всё так же грозно.
Остановившись позади них, он обратил взгляд на сына.
—А ты, мальчик, какое задание дал тебе мой отец?
Минхёк сглотнул, заставляя себя не двигаться. Теперь он был выше мужчины, уже не тот хрупкий ребёнок, который когда-то съёжился от гнева отца, и всё же Иль-У каким-то образом заставлял его чувствовать себя маленьким.
Мирэ заметила напряжение в его плечах и, прежде чем он успел ответить, с привычной лёгкостью встала между ними, осторожно положив руку на руку отца. Движение было достаточно мягким, чтобы избежать провокации, и достаточно твёрдым, чтобы увести его от брата.
—Тебе следует отдохнуть, отец, — Мягко перебила она, и в её голосе не было ни капли презрения, царапавшего горло.— Ты, должно быть, и так изрядно потрудился, добираясь до острова. Игры не доставят тебе удовольствия, если ты будешь чувствовать боль.
Это был тонкий танец: польстить его самолюбию, внушить ему мысль и сделать вид, будто это его собственное решение.
Иль-У резко выдохнул, обдумывая её слова. Затем, хрипло кивнув, он позволил себя увести, но перед этим бросил последний беглый взгляд на сына. Он с кряхтением опустился на край кровати, морщась, поправляя больную ногу, пока Мирае подошла к нему сзади, чтобы взбить подушки и убедиться, что они лежат именно так, как ему нравится. Она знала, что лучше не спрашивать, нужны ли они ему – он сочтет это слабостью. Закончив, она выпрямилась, сцепив руки за спиной, ожидая, когда её отпустят, и он улыбнулся. Иль-У всегда нравилось это в ней – она никогда не ёрзала, в отличие от сына, чьи опасения можно было читать как открытую книгу.
— Тебе следовало родиться моим сыном, — Пробормотал он, наблюдая за ней краем глаза. – Ты была бы прекрасным наследником. Никто в этом не сомневается, даже мой отец, а он, ты же знаешь, во всём сомневается.
Это была ложь. Был ли её отец слеп к правде или слишком горд, чтобы признать её, Мирэ никогда не была чьим-либо первым выбором, и меньше всего – для своего деда. Ей не хватало обаяния брата, его лёгкой способности разгадывать загадки и расставлять детали по местам. Она не разделяла его ненасытного любопытства и благожелательности, которая смягчала его острые углы и делала его любимцем всех встречных.
Нет, Мирэ была сделана из другого теста, соткана из тех же грубых нитей, что и ее отец, и быть его избранницей не значило ровным счетом ничего.
Его несчастный случай лишь подтвердил то, что она всегда знала: когда его не станет, миру будет всё равно, и когда придёт её время, он сделает то же самое. Никто не оплакивал таких, как они.
Она не произнесла этого вслух, а потянулась к лакированной коробке на прикроватном столике, открыла ее, достала таблетки отца и протянула их ему вместе со стаканом воды.
Иль-У покатал таблетки между пальцами, прежде чем бросить их обратно, проглотил и резко наклонил голову.
—Вижу, всё ещё играешь в няньку... хотя, по крайней мере, у тебя это хорошо получается. И всё же, несмотря на всю твою полезность, ты всё ещё упорно таскаешь за собой этот мёртвый груз.
Позади нее вздрогнул Минхёк, а кулаки Мирэ на мгновение сжались.
—Даже когда вы были детьми, ты вертелась вокруг него, как собака, лая на тени. Это жалко. Вы оба жалки. Мужчина, который прячется за спину сестры, — не мужчина вовсе, а девушка, которая становится сучкой своего брата, вообще никому не нужна.
Мирэ натянула одеяло ему на ноги, разглаживая складки медленными, размеренными движениями.
—Он не прячется. Он служит семье по-своему.
— И чему он служит? — Иль-У невесело рассмеялся.— Точно не моему наследию. Отец, может, и нашёл ему применение, но уверяю тебя, этот мальчик никогда не будет чем-то большим, чем разочарованием. Ошибка, от которой твоей матери следовало избавиться. Обуза, от которой ты по глупости не избавишься. Я просто пытаюсь заботиться о тебе, дорогая девочка.
Что-то внутри Мирэ сжалось, сжалось и сжалось, пока ей не показалось, что она вот-вот сломается. Она слышала эти слова тысячу раз, всегда произносимые с той же самодовольной уверенностью, и каждый раз ей хотелось только одного: засунуть их ему обратно в рот и заставить его подавиться.
Даже эта мысль сравнивала ее с ним, быстрым на гнев и необузданным.
— Тебе было бы лучше без него, — Продолжал мужчина почти уговаривающим тоном, словно предлагая ей мудрость, а не яд.– Однажды ты это поймёшь. Однажды ты поймёшь, что он только тянет тебя ко дну.
– Ты болен, отец. Тебе следует отдохнуть.
— Ах, да, моя послушная дочь. Не беспокойся обо мне слишком сильно и просто сосредоточься на том, чтобы устроить хорошее шоу для наших зрителей. Твой дедушка в этом году собрал довольно интересную подборку VIP-персон, и мы же не хотим их разочаровать, правда?
—Я сделаю все возможное, отец.
—Я знаю, что так и будет, дорогая девочка. Ты всегда была такой многообещающей, даже в детстве. Держала оружие увереннее, чем большинство взрослых мужчин,—Ещё одна редкая улыбка озарила лицо Иль-У, и он довольно замычал, закрыв глаза, когда обезболивающее начало действовать. —Ни одной пули зря, даже в тот первый раз. Я гордился тобой в тот день.
Благодарная за маску, скрывавшую то, что могло быть рычанием, Мирэ лишь пожала плечами, не в силах ответить. Она рискнула оглянуться на Минхёка, чья кожа приобрела болезненный блеск. Он, без сомнения, винил себя в этом, это было начало конца, но Мираэ видела, что инцидент был лишь возможностью для её истинного «я» проявить себя. По крайней мере, это было в его защиту, а не по какой-то другой пустяковой причине. Их отец всё равно нашёл бы способ выудить у неё этот навык. В конце концов, подобное познаётся подобным.
Когда дыхание Иль-У стало ровнее, Мирэ повернулась, чтобы уйти, братья и сёстры удалились в том же порядке, в котором вошли. Даже во сне, даже ослабленная травмой и возрастом, она не позволила брату ни на мгновение остаться с отцом наедине, и только когда за ними щёлкнула дверь, Минхёк расслабился.
Фальшивая ухмылка вернулась на его лицо, и он достал из кармана горсть ирисок, вложил их в ладонь сестры и обхватил ее пальцы вокруг них, словно скрепляя договор.
—Вот, похоже, тебе не хватает сладкого.
Мирэ подняла конфеты на уровень глаз, прищурилась и презрительно фыркнула.
—Ты стащил из моей заначки, чтобы вернуть их мне?
Минхёк прижал руку к груди, изображая невинность.
—Если я их верну, это не кража. Это доброе дело.
—Это не было бы хорошим поступком, если бы они изначально были моими.
—Конечно. Теперь тебе не придётся идти за ними обратно в свою комнату.
Мирэ выдохнула через нос, одним движением развернула три конфеты и отправила их в рот. Резкий привкус карамели растворился во что-то тёплое и приторное, прилипнув к зубам, словно ностальгия. Брат шёл рядом с ней неторопливо, словно они шли по пляжу, а не направлялись туда, где она играла в первый матч. Когда они подошли к двери, он замешкался, словно хотел что-то сказать.
—Ты хочешь что-то мне сказать?— Проворчала Мирэ.
— Ты ведь не смотрел списки игроков, да? Я подумал, что тебе стоит хотя бы...
— Нет, — Перебила она. —Ты же знаешь, я не хочу этого слышать. Мне. Всё равно.
— Тебе следовало бы.
— Не надо. Пожалуйста. Мы, кажется, уже об этом говорили. Я не хочу ни о ком из них слышать.
Минхёк избегал её взгляда.
—Тогда как хочешь, я не хотел тебя обидеть. Увидимся позже, когда заберу тебя.
—Я знаю, как устроено этот остров, идиот.— Возразила Мирэ.
—Это место огромное и чертовски жуткое. Не хотелось бы, чтобы ты заблудилась.
Она открыла рот, чтобы возразить, заявить, что, если уж на то пошло, именно она должна была бы высадить его у центра управления, что он ненавидел ходить по этим коридорам даже больше, чем она, но прежде чем слова успели сорваться с ее губ, он уже отвернулся, оставив ее снова задыхаться.
«Он только тянет тебя вниз», — сказал их отец.
Напротив. Она тонула с тех пор, как себя помнила, и только он удерживал её на плаву.
—————
Мирэ знала, что делать.
Как только вспыхнул свет, в центральной спальной зоне сотни людей зашевелились в смятении, затуманенные глаза моргали от суровой реальности своего положения. Первоначальный ропот сменился паническим шёпотом, перерастающим в вспышки ярости, удары кулаков, громкие голоса в лихорадочном крике обречённых. Тогда вмешалась бы стража, приставленная к камере, и как только хаос утихнет, пришло бы объяснение.
Спасательный круг, брошенный в море утопающих.
Обещание спасения, замаскированное под возможность – расплатиться с долгами, избавиться от тревог, начать всё заново. Всё это – за несколько глупых игр. Это было почти поэтично в своей жестокости, в том, как оно их заманивало. Отчаявшихся всегда было легче всего поймать в ловушку, их голод затмевал всё остальное. Были те, кто колебался, кто сомневался в слишком уж идеальной щедрости всего этого, но бедность – самая жестокая хозяйка. Сомнения были раздавлены тяжестью пустых карманов и грызущего голода, заглушённые страхом перед жизнью, которая уже ускользала из их рук.
Она наблюдала за этим годами и когда-то жалела их за слепую надежду, за их глупую готовность поставить на кон свою жизнь ради такой ерунды, как деньги. Но она не имела права жалеть их, особенно после того, как сама совершила нечто гораздо худшее из-за чего-то гораздо более ничтожного.
Она возвышалась над пыльной площадкой, где должна была состояться первая часть игры, тенью среди пустых ниш, окаймляющих стены. Внизу игроки наконец высыпали на открытое пространство, словно скот, проходящий сквозь ворота своей бойни. Некоторые из самых любопытных обратили взоры вверх, осматривая пространство возвышающихся стен, словно надеясь найти тайный выход, скрытый в трещинах их тюрьмы.
Она задавалась вопросом, заметит ли ее кто-нибудь из них.
Заметят ли они едва заметный блеск металла в ярком свете? Обведут ли их глаза очертания фигур в масках ещё до начала игры? Поймут ли они, слишком поздно, что им и не нужно было уходить?
Она в этом сомневалась.
Её положение было слишком хорошо замаскировано, и, кроме того, их мысли всё ещё были привязаны к надежде. Надежде на то, что они победят, что они выстоят, что они смогут покинуть это место, восстановив свою жизнь и состояние.
Мирэ крепче сжала винтовку в руках, холод ствола пробирал до костей, а приклад давил на плечо, давая ей возможность обрести суровую уверенность в своей роли. Где-то наверху отец наблюдал за ней, ожидая, что она его развлечет. Где-то в другом месте Минхёк старался вообще не смотреть.
Это была единственная часть этого жалкого процесса, которая всё ещё могла выбить её из колеи. То, как брат посмотрел на неё после этого – не со страхом или отвращением, а с горем. Словно он оплакивал что-то, что она потеряла. Но Мирэй не понимала его тревоги. Ей нечего было терять. Никакой невинности, которую нужно было бы охранять, никакой человечности, достойной спасения. Если не её руки выполнят эту мрачную задачу, то это будут его руки, и она этого не допустит. Лучше она, чем он. Всегда.
Если она перестанет быть полезной и интересной, отец найдёт другой способ использовать его. Ей нечего было терять, кроме него.
В дальнем конце площадки стояло гротескное воплощение невинности — огромная аниматронная кукла с лицом, раскрашенным в приторные детские цвета. Глаза у неё были слишком велики для головы, словно хищник в облике игрушки, и когда её роботизированный голос объявил правила игры, воздух наполнился ужасом.
Вы можете двигаться вперед, когда она кричит: «Зеленый свет». Остановитесь, когда она кричит: «Красный свет». Если ваше движение будет обнаружено, вы будете исключены. Игроки, которые пересекут финишную черту и не будут выбиты в течении пяти минут игры, пройдут этот раунд.
Мирэй позволила себе вздохнуть, прежде чем окинуть взглядом собравшихся игроков – своих будущих жертв. Она научилась не смотреть на их лица, её взгляд скользил по ним, словно размазанные чернила на старой бумаге, нечёткий и забываемый. Если она не видела в них людей, плоть и кровь, обладающих жизнью, именами и семьями, которые могли бы их оплакивать, то они были всего лишь движущимися мишенями.
По крайней мере, ей пока везло. За все годы занятий она ни разу не встретила никого из знакомых, и так было задумано. Именно поэтому она держала свой круг общения как можно меньше, почти не существовала. Чужаков было легче убивать.
Но сегодня ей нужно было кое-кого высматривать. Пятиминутный таймер игры отсчитал время, и её пульс участился, когда она его заметила. В центре толпы измождённый старик поднял на неё взгляд, его затуманенные глаза легко нашли её взгляд, словно он точно знал, куда смотреть. Затем он подмигнул, и через прицел винтовки Мирэй увидела его ясно, как день.
Неверие скрутило её в животе. Её дед плавно слился с толпой душ, которые пришли сюда, потому что у них не было выбора, потому что их жизни уже превратились в цифры в бухгалтерской книге. Но он был другим. Он не был здесь своим, но всё равно пришёл.
Она никогда его не поймёт. Как и своего отца. Один из них хотел быть жертвой, а другой – палачом. Казалось, ни один из них не понимал, насколько это отвратительно.
Пока кукла отворачивалась от игроков, Мирэ наблюдала, как они бешено хлынули вперёд, топая ногами по земле. Затем наступила тишина, когда голова существа откинулась назад, и его пустой взгляд окинул поле, словно испытуя.
Кто-то дернулся.
Слишком резкий вдох, слишком медленная спотыка — всего лишь мельчайшее движение, незаметное для человеческого глаза, но не для датчиков, встроенных в зрачки куклы.
В наушнике Мире раздался отстранённый голос:
—Игрок 324: выбыл.
Она прижалась щекой к прикладу винтовки и нажала на курок. Выстрел прогремел, словно гром, и чьё-то тело рухнуло. Наступила тишина, а затем – хаос.
Первая смерть всегда была катализатором. Внезапно они осознали, что это вовсе не игра, что они добровольно пришли на бойню, что двери за ними заперты на засов, а последний побег уже не за горами. Раздались крики, игроки пришли в неистовство: одни бросились вперёд, другие беспомощно царапали стальные ограждения, кулаки колотили по негнущемуся металлу.
Кукла снова отвернулась. Ещё несколько мгновений движения. Ещё одно предупреждение.
—Игрок 205: выбыл.
Еще один выстрел, в другое тело.
Затем еще.
И Еще.
Еще.
Еще.
Пока земля не напиталась теплой, свежей кровью, и земля у дверей не стала от нее скользкой, а тела не стали громоздиться друг на друге, образуя ужасающую башню павших.
Как обычно, руки Мирэ не дрожали. В мире не было ничего, кроме неё, курка и безликих существ, падающих, словно мишени для тренировок, при каждом нажатии. Вот только мишени для мишеней не мешали спать по ночам, и уж точно не разносились по коридорам разума ещё долго после того, как были разбиты. Но это уже проблема будущего.
Её единственной молитвой – если её вообще можно было так назвать – было то, чтобы число 001 никогда не было произнесено. Она ещё могла бы вынести остальные, но если прозвучит число её деда, она не знала, хватит ли у неё сил нажать на курок. Она не знала, сможет ли смотреть, как его тело барахтается вокруг её пули, даже если опухоль всё равно убьёт его довольно скоро.
Все ее тело напряглось, стало жестким, как сталь, она ждала, слушала, ждала, а приказы следовали быстро и беспощадно.
— Игрок 306: выбыл.
Вдох. Выстрел. Тело.
— Игрок 091: выбыл.
Вдох. Выстрел. Тело.
Мирэй двигалась как часы, каждое движение было отработано, отточено до мышечной памяти. Отец тренировал её не напрасно. Каждый выстрел был смертельным, всегда в голову – маленькая милость в месте, где ничего не давали даром. Лучше было даровать им быструю смерть, чем оставить корчиться в грязи, задыхающихся и сломленных, лишь для того, чтобы их растоптали те, кто пытался спасти свою жизнь.
Она знала, что происходит с телами, пережившими первоначальную выбраковку. Она видела извращения, творившиеся, когда свет прожекторов гас, и настоящие монстры выходили на охоту. Стражники, рыскавшие среди трупов, словно вороны-падальщики, оскверняя их способами, слишком отвратительными, чтобы говорить об этом вслух, и их распущенность оправдывалась тем простым фактом, что мертвецы ничего не рассказывают.
А женщины...
Нет, она не могла об этом думать. Она обратила внимание на тех, кто всё ещё бежал к красной финишной линии, насмешливо нарисованной на арене. Теперь они начали понимать, их надежда превратилась в грубый, неприкрытый страх, их тоска стала дикой, скрежещущей, когда они рвались вперёд, состязаясь со всемогущим взглядом аниматроника, определявшего их судьбы.
Было слишком много движения, слишком много тел, чтобы отслеживать их одновременно, но, по крайней мере, ее дед благополучно пересек линию, и к тому времени Мирэ уже было безразлично к судьбе остальных.
Затем — спотыкание. Мужчина средних лет, игрок 456, споткнулся о вытянутую руку трупа как раз в тот момент, когда голова куклы начала поворачиваться.
Мирэ закашлялась и взвела курок винтовки. Он был уже мёртв.
Но затем – две руки. Две пары пальцев схватили его за воротник, по одной с каждой стороны, удерживая его почти параллельно земле. Она завороженно смотрела, как сенсор проносится мимо них, и пока – только пока – они были в безопасности. Она медленно вздохнула с облегчением
В конце концов, можно было что-то сказать о неукротимом человеческом духе, но, конечно же, её отец смотрел на это иначе. Со своего места он наблюдал за этими играми с холодной отстранённостью человека, ищущего подтверждения тому, во что всегда верил: что большинство людей по своей природе эгоистичны и жестоки. Что, лишившись притворства и достоинства, столкнувшись с ужасом выживания, они набросятся друг на друга, как голодные псы.
Игры были его оправданием. Они пробуждали худшее в каждом, так разве эти люди не заслуживали смерти? Их готовность пожертвовать друг другом ради того, чтобы прожить ещё один день, казалась достаточной причиной.
И всё же так было не всегда. Иногда обречённые проявляли удивительное милосердие к тем, у кого оставалось так мало что дать.
Возможно, если судьба будет к ним благосклонна, если глупцы, потянувшиеся к игроку 456, окажутся достаточно сильными, все они доберутся до финиша до следующего хода. Или, может быть, все они умрут. Если не сейчас, то позже, потому что такова правда этого места. К концу недели каждый из них станет лишь пополнением на кладбище костей.
Все это было настолько бессмысленно.
Она позволила себе на мгновение осмотреть этих идиотов, которые подвергли себя опасности. Первым был молодой человек, темнокожий, с серьёзным взглядом, весь застывший в напряжении, державший спотыкающегося игрока. Другая рука принадлежала женщине – короткие и тупые ногти, облупившийся бордовый лак упрямо держался на кончиках... того же оттенка бордового, что красила ногти Мирэ под перчатками.
На один нелепый миг она чуть не рассмеялась. Ей мерещилось. Должно быть, так оно и было. Она так сильно скучала по лучшей подруге, что её разум вызвал у неё лихорадочную галлюцинацию. Может быть, дело в таблетках, которые она приняла вчера вечером, ей действительно пора перестать их принимать. Может быть, она всё ещё спит, застряв в каком-то искажённом кошмаре, где её прошлое переплетается с настоящим.
Но чем дольше она смотрела, тем абсурднее становилось всё яснее. Лицо женщины – бледное и осунувшееся, изборожденное морщинами усталости – не было игрой света. Это была Ын-Ген, и что-то внутри Мирэ начало распутываться. Сначала медленно, словно тянулась какая-то одна нить. Затем, внезапно, всё её существо распалось.
В наушнике затрещали новые команды, но она больше ничего не слышала. Мир погрузился в пучину, звуки растворились в искажённом, удушающем бормотании.
Она никогда не смотрела список участников игр, потому что это облегчало ей работу. К тому же, это была обязанность её брата — проверять данные, чтобы убедиться, что всё в порядке. Он должен был знать. Он должен был знать, но всё же не сказал ей.
Почему Ын-Гён здесь? Где её дочь? Что-то случилось с ребёнком? Она заболела? Она...
У Мирэ скрутило живот. Она видела синяки в прошлый раз. Она знала, что что-то не так, но не обратила на это внимания, позволила женщине отмахнуться от неё пустыми заверениями. Ей следовало бы насторожиться. Ей следовало что-то предпринять.
Она должна была...
Она должна была....
Она должна была....
В ее ушах продолжал гудеть шум, выкрикивая цифры.
Числа. Имена. Жизни.
У одного из них было имя. История. Ребёнок.
И Мирэ не могла нажать на курок. Она не могла дышать. Вырвав наушник и швырнув его об стену, она отшатнулась от края своего укрытия, подальше от этой проклятой винтовки, подальше от непристойного осознания того, что её палец, возможно, сам того не зная, нажал на курок её единственную подругу.
Её колени подогнулись, и она согнулась пополам, содрогаясь от желания что-то прочистить, но рвать было нечем. Она давно научилась держать желудок пустым во время игр. Так было чище, а теперь внутри неё бурлила жгучая ярость и безнадежность, словно живое существо.
Она собиралась их убить. Она выследит бездушного верберовщика, который завербовал Ын-Гён, и, возможно, попросит Минхёка составить список её должников, избавившиеся от них, словно от паразитов.
Она стиснула зубы и прижала кулак к груди, словно могла заставить сердце прекратить бешеное биение. Это не вытащит Ын-Ген отсюда. Игроки двигались только в одну сторону, а она была совершенно, смертельно бесполезна. Она умела только убивать, но не спасать, и всё это не имело значения, если она не могла спасти единственного человека, который был ей дорог за пределами её адской жизни.