14
---
Величественные зеркальные двери в бальный зал, казалось, вобрали в себя всё напряжение предстоящего вечера. Они были отполированы до такого ослепительного блеска, что на мгновение Эмили увидела в них своё искажённое отражение — призрачную фигуру в тёмном бархате с мерцающими аметистами, чьё лицо казалось одновременно знакомым и чужим. Двери бесшумно распахнулись, и её охватила волна звуков, запахов и ощущений, столь чуждых всему, что она знала прежде.
Зал был огромным, его своды терялись в искусственно созданной туманной дымке, сквозь которую пробивались лучи холодного, фосфоресцирующего света. Воздух был густым и тяжёлым, с сложным букетом ароматов — от сладковатого запаха увядающих ночных цветов и дорогих благовоний до едва уловимого, но стойкого металлического душка старой крови и озона, исходящего от магических барьеров. И повсюду — глаза. Сотни пар глаз, принадлежащих существам, чьи облики рождались из самых тёмных уголков мифологии и кошмаров.
Тёмные эльфы Сильванану, стройные и смертельно грациозные, с кожей оттенка полированного антрацита и волосами, сплетёнными из лунного света, стояли непринуждёнными группами. Их глаза, лишённые зрачков и наполненные мерцающей звёздной пылью, с холодным, аналитическим интересом скользили по ней. Старшие вампиры Кровавого Совета, облачённые в камзолы из бархата, от которого, казалось, исходит шепот забытых клятв, демонстрировали безупречные манеры, но их взгляды, алчные и оценивающие, выдавали древний, ненасытный голод. В тени колонн теснились маги-некроманты Гильдии Молчания; их тела, обёрнутые погребальными пеленами, колыхались, как дым, а вместо лиц зияли пустоты, в которых плясали бледные огоньки — заточенные души. Были и другие, менее определимые гости: существа, сотканные из чистой тени, сгустки протоматерии, принимающие облик по желанию, и несколько фигур, от которых веяло таким древним могуществом, что воздух вокруг них искривился, как от жары.
И все они, все без исключения, смотрели на неё. На Эмили. Наследницу. Новость.
Она почувствовала, как под этим многослойным взглядом у неё похолодели пальцы и перехватило дыхание. Но затем сильная, прохладная рука Слендермена легла на её спину, между лопаток, в том самом месте, где скрывались её векторы. Это прикосновение было одновременно и поддержкой, и напоминанием — напоминанием о том, кто она, и кому принадлежит.
«Готовься, дочь, — прозвучал в её сознании его спокойный, не допускающий возражений голос. — И помни — ты не просительница здесь. Ты — хозяйка».
Он повёл её вперёд, и толпа расступилась перед ними, как море перед кораблём. Шёпот, больше похожий на шелест сухих листьев, прокатился по залу. Музыка, которую исполняли призрачные музыканты на эфирных инструментах, сменилась — теперь это была медленная, томная, текучая мелодия, напоминающая о глубоких океанских течениях и движении планет. Она была лишена привычной человеческой гармонии, но в её ритме была своя, неземная и неумолимая логика.
Слендермен легко повёл её в танце. Это был тот самый, простой и грациозный танец, которому он учил её наедине, в тишине её комнаты. Не было ни геометрической строгости Трендермена, ни опасной игры Офендермена, ни безумного веселья Сплентермена. Было только доверие музыке и партнёру. Эмили, поймав знакомый ритм, забыла о сотнях глаз, следящих за каждым её движением. Она парила в такт мелодии, её тёмное платье струилось вокруг, как крылья летучей мыши, а вплетённые в ткань аметисты мерцали в такт её уверенным, плавным шагам. Она видела — нет, чувствовала — тихое, безмолвное одобрение в безликом взгляде отца. Она справлялась.
Затем, следуя жёсткому этикету Тёмного Двора, настала очередь танцев с её дядями. Первым подошёл Трендермен. Его танец был выверенным, геометрическим поединком. Каждый шаг, каждый поворот, каждый наклон головы был парированием и ударом в изящной, невидимой для посторонних дуэли. Он вёл её с холодным совершенством, и Эмили, вспоминая его уроки, отвечала ему той же монетой — её поза была безупречной, её взгляд — недосягаемым. Это был разговор на языке власти и контроля, и она демонстрировала, что владеет его азами.
Следующим был Офендермен. Его танец был полной противоположностью — опасный, соблазнительный вальс на грани приличия. Он держал её чуть ближе, чем положено, его щупальца едва касались её талии, направляя с почти вызывающей уверенностью. Он испытывал её, пытаясь вывести из равновесия то внезапным изменением ритма, то слишком резким поворотом. Но Эмили, вспоминая его же уроки, читала его намерения по малейшему напряжению мышц и парировала каждую его попытку. Она не позволяла вести себя — она участвовала в этом танце-битве на равных, и в углу его рта, на миг, дрогнула тень чего-то, что можно было принять за уважение.
И, наконец, Сплентермен ворвался в их строгий круг, схватил её за руку и увлёк в свой собственный, безумный и весёлый танец. Он состоял из невообразимых пируэтов, подпрыгиваний и булькающих пассов его щупалец. Это было абсолютно неэтикетно, и пара горгон, наблюдавших за ними, фыркнула, издав шипящий звук, полный снисходительного презрения. Но Эмили, смеясь и пытаясь удержать ритм, впервые за этот вечер по-настоящему расслабилась.
После этого она, следуя совету Трендермена, начала вежливо, но недвусмысленно твёрдо отказывать другим претендентам на её внимание. Знатному вампиру, предложившему руку с таким видом, будто оказывает ей величайшую милость, она с холодной улыбкой ответила: «Благодарю, но я соблюдаю траур по недавно обретённому дому». Магу-тенеплету, от которого пахло пылью забытых склепов, она, глядя прямо в его пустые глазницы, сказала: «Боюсь, моя магия ещё слишком неопытна для танца с существом вашей силы». Её авторитет, подкреплённый безупречным видом, бесстрашным взглядом и, что важнее всего, могущественной роднёй, наблюдающей за каждым её шагом, пока что срабатывал безотказно.
И тогда к ней приблизился он. Граф Орлок, старейший из клана Ночных Крыльев, существо, чей возраст исчислялся тысячелетиями. Он двигался с кошачьей грацией, его тёмный камзол был безупречен, а улыбка — обаятельной, отточенной за сотни лет светской жизни. Но его глаза... его глаза были мёртвыми, как глубины забытого склепа, в которых не отражался свет.
«Неужели такая прекрасная, юная ласточка, едва расправившая крылья, откажет в танце столь преданному и... опытному поклоннику?» — его голос был сладким, обволакивающим, как вкус забродившего нектара, в котором таилась лёгкая горечь яда.
Эмили почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Но она вспомнила уроки. Она выпрямилась, подняв подбородок так, как учил Трендермен, и её собственный взгляд стал твёрдым и непроницаемым.
«Граф Орлок, — её голос прозвучал ровно и холодно, без тени подобострастия. — Я польщена вашим вниманием. Однако, вынуждена отказать. Вечер выдался насыщенным, и я чувствую усталость».
Улыбка на лице вампира не дрогнула ни на миллиметр, став чем-то вроде изысканной маски. Но в глубине его мёртвых глаз вспыхнули крошечные, кроваво-красные огоньки, словно угольки в пепле.
«Как жаль. Искренне жаль, — он сделал полшага вперёд, сократив дистанцию до неприличной. Его шёпот был едва слышен, но каждое слово впивалось в сознание, как отточенное лезвие. — Портишь отношения, ласточка. Легкомысленно портишь. А ведь летать можно по-разному. Иногда — высоко и свободно, наслаждаясь мощью своих крыльев и покровительством могущественной семьи. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в её разум. — А иногда... иногда — в позолоченной клетке, с искусно подрезанными крыльями, радуя своим пением лишь одного-единственного владельца. Подумай об этом, моя милая. Прежде, чем отказывать в следующий раз».
Прежде чем Эмили успела найти достойный, сокрушительный ответ, который не спровоцировал бы открытый конфликт, между ними внезапно возник Сплентермен. Он был нагружен огромной фарфоровой тарелкой, заваленной самыми невообразимыми закусками, которые светились нездоровым фиолетовым, зелёным и синим светом.
«Эмили! Смотри! Я всё пробовал! Это — глазницы василиска, маринованные в слезах русалки! А это — печенья из мандрагоры с икрой феникса! Попробуй, очень вкусно! И так хрустит замечательно!» — он буквально впихнул ей в руки тяжёлую тарелку, с таким энтузиазмом, что она едва не выронила её, а затем, решительно взяв её под локоть, потащил прочь от ошеломлённого вампира.
Угроза графа, ядовитая и отточенная, мгновенно потонула в хаотичном булькающем восторге Сплентермена и новых, шокирующих вкусовых ощущениях. Эмили, увлечённая необходимостью прожевать нечто невероятно хрустящее и одновременно желеобразное, с ярким вкусом, который невозможно было описать словами, на время забыла о зловещем предупреждении. Смех, вырвавшийся у неё, когда Сплентермен начал показывать, как танцуют от удовольствия его щупальца, был искренним.
Но где-то в глубине её сознания, подобно тонкой, острой занозе, вонзившейся глубоко под кожу, засели слова вампира: «...в клетке, с подрезанными крыльями». Бал продолжался, музыка лилась, гости вели свои тихие, смертельно опасные игры. Но для Эмили стало ясно одно — игра уже велась не только на паркете. И её ходы отныне должны были быть безупречными.