15
---
Неделя, последовавшая за балом, прошла в особняке под знаком странного затишья. Напряжённая энергия подготовки и самого события сменилась вялой, почти ленивой атмосферой. Каждый из обитателей дома был погружен в свои дела. Кабадатх и Миранда удалились в свои покои, вероятно, осмысливая произошедшее и строя новые планы. Трендермен с головой ушёл в инвентаризацию подарков, полученных от гостей, скрупулёзно catalogируя каждый магический артефакт и определяя его место в семейной сокровищнице. Офендермен, что было вполне в его духе, исчез в неизвестном направлении, вероятно, «разряжаясь» после вынужденного соблюдения этикета. Даже Сплентермен был необычно тих, увлечённо собирая в саду какой-то сложный узор из разноцветных камешков.
Эмили же чувствовала себя птицей в слишком нарядной, но всё же клетке. Эйфория от успешного дебюта постепенно сменилась скукой и чувством ограничения. Ей хотелось не уроков и не церемоний, а простого человеческого — вернее, её нового — общения и свободы. Окна её комнаты выходили на лес, и в этот день он манил её особенно сильно. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, обещая прохладу, знакомый шелест листьев и ощущение хоть какой-то независимости.
Она нашла Слендермена в его кабинете. Он сидел за массивным столом, его щупальца перебирали свитки с отчётами, которые, казалось, никогда не заканчивались.
«Отец, — начала она, стараясь звучать максимально разумно. — Можно мне пойти погулять? Недалеко. В лес, там, где старый амбар. Я недалеко уйду».
Слендермен поднял на неё свой безликий взгляд. В нём не было гнева, лишь усталая озабоченность. «Эмили, сейчас не самое подходящее время. После бала... границы ещё не успокоились. Мы не можем быть уверены в абсолютной безопасности. И кроме того, — он жестом указал на груду свитков, — у нас много дел, требующих порядка».
«Но я буду совсем рядом! — голос её дрогнул, в нём зазвучали нотки обиды. — Я же не ребёнок, чтобы меня постоянно держать под замком! Я уже всё доказала! На балу я со всеми справилась!»
«На балу ты была под нашей защитой, в центре наших владений! Лес — это другое! — его мысленный голос стал твёрже. — И дело не в том, что ты не справишься. Дело в том, что я не готов снова рисковать тобой. Ответ — нет, Эмили».
И тут в Эмили что-то сорвалось. Всё её подавленное раздражение от постоянного контроля, от жизни по расписанию, от ощущения себя вечной ученицей, вырвалось наружу. Ей было пятнадцать — пусть и пятнадцать тысяч лет по их меркам, — и её дух требовал бунта.
«Я так и знала! — выкрикнула она, её глаза наполнились слезами ярости и беспомощности. — Вам всё равно, что я чувствую! Для вас я всего лишь... ценная вещь, которую нужно хранить в шкатулке! Вы все — Трендермен с его вечными правилами, Офендермен с его колкостями, и ты! Ты самый худший! Потому что притворяешься, что заботишься, а на самом деле ты просто хочешь всё контролировать!»
Она увидела, как он вздрогнул, как его щупальца замерли. Но было поздно — слова, острые и несправедливые, уже были сказаны.
«Эмили...» — в его «голосе» прозвучало предупреждение и боль.
«Ненавижу этот дом! Ненавижу эти уроки! И ненавижу то, что я должна быть вечной пай-девочкой, которая всем довольна!» — с этим криком она развернулась и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.
Она мчалась по коридорам, не разбирая пути, пока не оказалась в своей комнате. Она захлопнула дверь и упала на кровать, рыдая от злости и отчаяния. Вскоре до неё донесся знакомый, язвительный голос, прозвучавший прямо в её сознании. Это был Офендермен, он, видимо, стал свидетелем сцены или просто почувствовал её бурю.
«Ого-го, — прозвучало в её голове с притворным восхищением. — Неужели наша маленькая принцесса оказалась не такой уж и сахарной? А я-то думал, ты будешь вечно милой и послушной пай-девочкой для папочки. Начинаются настоящие fun, как говорят люди».
Его слова не утешили, а лишь подлили масла в огонь. Она закричала в подушку, желая, чтобы все они исчезли.
Весь остальной день она просидела у себя, не выходя. Никто не приходил. Ни Слендермен с попыткой примирения, ни Сплентермен с дурацкими играми. Эта тишина и игнорирование ранили сильнее любой ругани. Постепенно гнев стал утихать, а на смену ему пришла та самая, знакомая по человеческой жизни, «грызущая совесть». Она вспомнила испуганный взгляд отца, его настоящую, неподдельную заботу, его попытки быть рядом. Она вспомнила, как он учил её танцевать, просто танцевать, без всяких скрытых смыслов. Ей стало стыдно.
Решив, что должна извиниться, она дождалась вечера. В доме стояла тишина. Она на цыпочках спустилась вниз, к двери в его кабинет. Дверь была приоткрыта, и из щели лилась полоса тёплого света. Она уже собиралась постучать, как вдруг услышала голоса. Не мысленные, а настоящие. Один из них принадлежал её отцу. Второй... был до боли знакомым. Сладким, обволакивающим, ядовитым. Граф Орлок.
Замирая от ужаса, она прильнула к щели. В кабинете, кроме Слендермена и вампира, была ещё одна фигура — молодая девушка, почти девочка, с бледным, испуганным лицом. Она сидела в кресле, а граф стоял рядом с ней, его рука покоилась на её плече с видом собственника.
«...полностью уверен, что наш небольшой договор будет соблюдён, дорогой Слендермен, — говорил граф. — Моя... протеже... является живым доказательством тех последствий, о которых я намекал вашей очаровательной дочери. Неразумно портить отношения, не правда ли? Особенно когда на кону стоит чья-то... свобода».
Эмили отшатнулась от двери, сердце её бешено колотилось. Угроза вампира не была пустой. Он привёл с собой живую иллюстрацию — ту самую «ласточку в клетке». Она тихо, как только могла, прикрыла дверь. Её руки дрожали. Она сделала глубокий вдох, заставила себя успокоиться, а затем, уже громко и уверенно, постучала.
«Войди, Эмили», — немедленно отозвался голос отца.
Она вошла, стараясь не смотреть на гостей. Её взгляд был прикован к Слендермену. «Отец,я... я хотела извиниться за своё поведение днём. Я была неправа и сказала ужасные вещи».
Слендермен смотрел на неё, и в его безликом взгляде читалась странная смесь облегчения и какой-то новой, жёсткой решимости. «Ты как раз вовремя, дочь, — прозвучал его мысленный голос, чёткий и ясный в её сознании. — Нам нужно кое-что проверить. Прямо сейчас».
Он повернулся к графу Орлоку, и его щупальца плавно поднялись, принимая угрожающую позу. «Ты прав, граф. Действительно, неразумно портить отношения. И сейчас мы проверим, насколько прочны... твои собственные».
Эмили стояла, понимая, что её детская ссора с отцом только что отодвинулась на второй план перед лицом новой, настоящей угрозы. И на этот раз она была не просто свидетельницей, а частью плана.