11
Кабадатх закончил свою речь, и в столовой повисла торжественная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Но эту тишину тут же нарушил едкий, насмешливый голос Офендермена.
«О, прекрасно! — он развалился в кресле, играя своим ножом. — Значит, теперь мы все должны стать няньками для вундеркинда, который не умеет контролировать собственные силы? И всё из-за чего? Из-за того, что папочка, — он язвительно кивнул в сторону Слендермена, — недоглядел за своей дочуркой десять тысяч лет назад? Отличная работа, братец. Как всегда».
Воздух в столовой снова закипел. Слендермен резко повернулся к брату, его щупальца напряглись, как плети.
«Ещё одно слово, Офендер, и я прибью твой язык к этой столешнице намертво! Ты никогда не понимал, что такое ответственность и семья!»
«А ты понимал? — парировал Офендермен, не шелохнувшись. — Пока ты здесь играл в папочку, я хоть приносил пользу, очищая окрестности от... мусора».
Кабадатх изрёк громовой мысленный удар, от которого задрожала посуда: «ЗАМОЛЧИТЕ! ОБА!»
Но для Эмили это было уже слишком. Голова раскалывалась от переизбытка информации, эмоций и усталости. Воспоминания, страхи, новые знания — всё это смешалось в один оглушительный гул. Ей стало физически дурно. Пользуясь тем, что все сосредоточились на ссоре, она тихо встала и, пошатываясь, вышла из столовой.
Она почти бежала по бесконечным коридорам, держась за стены. В висках стучало, комната плыла перед глазами. Добравшись до своей комнаты, она рухнула на кровать, чувствуя, как по её подбородку что-то тёплое и липкое стекает на белую ткань платья. Она провела рукой по носу и с ужасом увидела на пальцах густую, чёрную, как чернила, жидкость. Кровь? Но почему она чёрная? Память подсказала ей: ведьма, бабка Мила, шептала когда-то, что у «истинных» кровь — это тень, что текущая в их жилах. Видимо, её метаморфоза в настоящую Безликую завершилась.
Она лежала, глядя в потолок, пытаясь осмыслить свой день. И вдруг в голову пришла другая мысль, подсказанная тем же ядовитым шёпотом ведьмы. «Твоя мать... она не вынесла позора. Повесилась в амбаре». Эмили всегда верила этому. А теперь? Теперь она знала, что её матерью должна была быть... кто-то другая. Кто-то из этого странного рода. Так что же случилось на самом деле с той женщиной, что её родила? Ложь наслаивалась на ложь.
Тем временем чёрная кровь продолжала течь, обильно заливая красивое белое платье. Нужно было переодеться. Решив, что смена одежды — единственная адекватная цель в этом хаосе, она с трудом поднялась и поплелась обратно к столовой. Но с каждым шагом её одолевали сомнения. «Я — сплошная проблема. Одни убытки. Шум, гам, ссоры из-за меня... Может, лучше просто вернуться и перетерпеть?»
Она уже развернулась, чтобы идти назад, как вдруг на лестничной площадке третьего этажа с лёгким хлопком исказившегося воздуха материализовался разъярённый Офендермен. Видимо, он телепортировался прочь от ссоры. Его взгляд сразу упал на Эмили, на её бледное, испуганное лицо и на чёрные потёки, залившие передник платья.
На его маске на мгновение отразилось неподдельное изумление, сменившееся чем-то похожим на тревогу. «Чёрт... — его мысль, резкая и чёткая, пронеслась не только в её голове, но, как она поняла, была тут же передана остальным. — У девочки кровь. Чёрная. Много».
Не говоря ни слова, он исчез и через секунду появился снова с небольшой, но явно древней шкатулкой в руках — той самой аптечкой, что хранила средства для существ, не знающих обычных ран.
В следующее мгновение пространство вокруг Эмили исказилось, и в коридоре появились все остальные. Кабадатх, Миранда, Слендермен, Трендермен и даже Сплентермен.
«Это не нормально, — тут же произнесла Миранда, её мысленный голос был твёрдым и быстрым. — Да, наша кровь — это субстанция тьмы. Но её физическое проявление у столь юной особи... это признак острого магического переутомления. Её сущность не справляется с нагрузкой».
Слендермен, бледнее обычного, подхватил Эмили на руки. «Я довёл её до этого... Она за день пробудила то, на что у других уходят тысячелетия...»
«Сентименты потом, — отрезал Кабадатх. — Ей нужен покой. Абсолютный».
Трендермен, не теряя времени, исчез и вернулся с аккуратной стопкой одежды — просторной шёлковой пижамой тёмного, успокаивающего цвета. «Ей нельзя носить белое, оно лишь подчёркивает дисбаланс. Только тёмные, grounding тона. И постельный режим. Никаких способностей, никаких сильных эмоций».
Эмили, уже почти без сил, чувствовала, как её укладывают в кровать, как Офендермен, с неожиданной аккуратностью, промокает её лицо каким-то холодным составом из шкатулки, останавливая кровотечение. Она видела, как все они, эти могущественные, древние и ужасные существа, столпились вокруг её кровати с единственной целью — помочь ей. Даже Офендермен смотрел на неё без привычной насмешки, с каким-то новым, озадаченным выражением.
Ей было страшно, плохо и непонятно. Но впервые за этот бесконечный день она почувствовала нечто, отдалённо напоминающее заботу. Пусть и в такой, весьма своеобразной форме.
---
В комнате царила напряжённая, но сосредоточенная атмосфера. Воздух гудел от сконцентрированной магии и бесшумного мысленного общения. Каждый был занят своим делом, создавая странную, почти семейную картину заботы.
Кабадатх стоял у изголовья кровати, его исполинская фигура отбрасывала на стену огромную тень. Его длинные, бледные пальцы были сложены в сложную мудру, а низкое, вибрирующее гудение исходило от него, наполняя комнату древней, стабилизирующей силой. Казалось, сама реальность вокруг Эмили уплотнялась и успокаивалась под воздействием его заклинаний.
Миранда, с невозмутимым спокойствием, парила у камина. Её руки двигались над небольшим серебряным котлом, в котором варился отвар из трав, собранных, вероятно, в иных измерениях. От жидкости исходил мягкий, успокаивающий аромат, напоминающий ладан и холодный лунный свет. Она время от времени бросала на внучку оценивающий взгляд, следя за состоянием её ауры.
Офендермен, к всеобщему удивлению, не исчез. Он, с нехарактерной для него аккуратностью, продолжал промокать Эмили лицо и шею прохладной губкой, смоченной в чёрной, благоухающей мистическими травами жидкости из древней шкатулки. Его движения были резкими, но точными, без намёка на привычную грубость.
Трендермен бесшумно перемещался по комнате, поправляя складки на новых тёмных шторах, которые он тут же нашёл, чтобы оградить Эмили от лишнего света. Он также принёс графин с ледяной водой, чьи кристаллы мерцали изнутри магическим сиянием.
Сплентермен сидел, свернувшись калачиком в углу на полу, и тихо, успокаивающе булькал, создавая фоновый белый шум, который, как оказалось, благотворно влиял на стабилизацию ментального поля.
Постепенно, по мере того как заклинание Кабадатха и отвар Миранды начинали действовать, кровотечение полностью остановилось, а резкая боль в висках сменилась глубокой, всепоглощающей усталостью. Старшие Безликие, обменявшись краткими мысленными репликами, один за другим стали покидать комнату, давая ей отдохнуть. Последней ушла Миранда, мягко коснувшись на прощание сознания Эмили: «Спи, дитя. Ты в безопасности».
В комнате остались только Эмили и Слендермен. Он сидел на краю её кровати, его щупальца бесшумно убрали использованные принадлежности. Тишина, наконец, воцарилась по-настояшению, нарушаемая лишь потрескиванием камина.
Эмили, прикрыв глаза, лежала неподвижно. Но её разум не мог успокоиться. Сквозь пелену истощения и действия снадобий пробивалась одна и та же гнетущая мысль, подпитываемая ядовитыми словами ведьмы. Она приоткрыла глаза и посмотрела на высокую, молчаливую фигуру отца.
«Папа...» — тихо, почти шёпотом, выдохнула она.
Это слово, простое и такое земное, заставило Слендермена замереть. Не «отец», не «Слендермен». Папа. Оно прозвучало с такой детской, незащищённой доверчивостью, что что-то в его древней, холодной сущности дрогнуло и болезненно сжалось. Его щупальца, плавно двигавшиеся в воздухе, застыли, а затем одно из них, самое тонкое, с нежностью, которой Эмили ещё не ощущала, коснулось её волос, поглаживая шелковистые, белоснежные пряди.
«Да, моя девочка?» — его мысленный голос прозвучал непривычно мягко, в нём не было ни капли былой строгости или отстранённости, только безграничное терпение и тепло.
«А расскажи про маму... — голос Эмили дрогнул. — А то мне... мне всегда говорили, что она не справилась с позором, родив меня... и повесилась в амбаре...»
Слендермен помолчал, и Эмили почувствовала, как по комнате пронеслась волна глубокой, старой печали.
«Это была ложь, дитя моё. Гнусная и жестокая ложь, которую вплела в твоё сознание та тварь, — его «голос» был тихим, но полным несокрушимой уверенности. — Твою маму звали Лирания. И она не покончила с собой. Она была... забрана».
Он снова сделал паузу, подбирая слова, которые бы она смогла понять.
«Она была не из нашего рода. Она была духом этого леса, древним и прекрасным, воплощением лунного света и тишины. Мы полюбили друг друга. И ты была плодом этой любви, моим самым драгоценным сокровищем. Но наша связь... она нарушила некий древний баланс. Сущности, что следят за подобными вещами... они не одобрили этого. В ночь, когда тебе исполнилось пять лет, они пришли. Я... я не смог защитить её. Они забрали её, растворили её сущность в энергии леса, вернули в то, из чего она родилась. Ведьма лишь воспользовалась этой трагедией, чтобы отравить твои воспоминания и прикрыть своё преступление — твоё похищение».
Эмили слушала, не дыша. Слёзы, на этот раз обычные, солёные, медленно текли по её щекам, смешиваясь с остатками чёрной крови. Вместо гнетущей истории о позоре и самоубийстве ей открылась история о великой любви и не менее великой потере.
«Она бы бесконечно гордилась тобой, Эмили, — ласково продолжил Слендермен, его щупальце продолжало нежно гладить её волосы. — И я знаю, что частичка её живёт в тебе. Твоя сила, твоя доброта... это не только от меня или от Миранды. Это и от неё. Ты — наше наследие. И я обещаю, я больше никому не позволю тебя обидеть».
Эмили ничего не ответила. Она просто закрыла глаза, погружаясь в долгожданный покой, впервые за долгие годы зная правду. И под ласковые касания отца и воспоминания о матери-духе, чьё имя было Лирания, она наконец погрузилась в глубокий, исцеляющий сон.