Сводный брат

Они стояли посреди спортзала, прижавшись друг к другу, как две статуи. Руки Минхо всё ещё лежали на талии Джисона, пальцы впились в ткань школьной рубашки. Джисон чувствовал тепло чужих ладоней через тонкую ткань, чувствовал, как часто бьётся сердце Минхо — или своё собственное, он уже не различал. Губы всё ещё горели от поцелуя. Короткого, случайного — или не случайного. Джисон не знал, чему верить.

Дождь барабанил по крыше спортзала, где-то вентиляция гудела ровным низким звуком. В зале пахло резиной и потом. Джисон вдруг почувствовал, что не может больше стоять так. Не может чувствовать дыхание Минхо на своём лице, не может смотреть в эти чёрные глаза, которые смотрели так, будто хотели съесть его целиком.

— Отпусти, — сказал Джисон. Голос его дрожал, но он постарался сделать его твёрдым. — Отпусти меня, Минхо. Хватит.

— Джисон… — начал Минхо, но не договорил.

— Я сказал — отпусти! — Джисон упёрся ладонями в грудь Минхо и толкнул. Не сильно, но неожиданно. Минхо сделал шаг назад, руки его соскользнули с талии, и Джисон оказался свободным.

Он отступил на два шага, вжался спиной в шведскую стенку. Холодные металлические перекладины впились в лопатки. Он смотрел на Минхо, пытаясь собрать мысли в кучу. Губы всё ещё горели, в голове шумело.

— Оставь меня в покое, — сказал Джисон, медленно, по слогам. — Не лезь ко мне. Ни в школе, ни дома. Просто… перестань. Пожалуйста.

Минхо стоял на месте, не двигаясь. Его лицо было напряжённым, скулы заострились, челюсть сжата. Глаза — тёмные, блестящие — смотрели на Джисона с чем-то, похожим на боль. Или на злость. Джисон не мог разобрать.

— Перестань? — голос Минхо прозвучал глухо, с хрипотцой. — Легко тебе говорить — перестань. А я не могу, понял?

— Можешь, — Джисон сжал кулаки. — Ты просто не хочешь. Тебе нравится надо мной издеваться. Нравится видеть, как я трясусь. Нравится…

— Заткнись! — Минхо шагнул вперёд, но остановился, заметив, как Джисон вжался в шведскую стенку. — Ты ничего не понимаешь, дурак. Совсем ничего.

— А что я должен понять? — Джисон почувствовал, как внутри закипает что-то горячее. Вся боль, вся злость, вся тоска за последний год поднялись из глубины, забили в горле. — Что ты меня трахаешь мозг? Что ты сначала год меня гнобишь, называешь приёбышем, ссыклом, а потом вдруг… целовать лезешь? Что это, Минхо? Новая игра?

— Это не игра! — Минхо почти закричал. Голос его эхом отразился от стен спортзала, прокатился под потолком. Он провёл рукой по волосам, взъерошил их, задышал часто, как загнанный зверь. — Ты думаешь, я сам знаю, что это? Думаешь, мне легко?

— А мне легко? — Джисон тоже повысил голос. Слёзы подступили к глазам, но он не дал им пролиться. — Ты знаешь, из-за кого у меня эти грёбаные панические атаки? Из-за тебя! Ты меня довёл! Ты, Минхо! С того самого дня, как мы стали жить вместе!

Минхо замер. Лицо его побледнело, глаза расширились.

— Я до свадьбы родителей был нормальным, — продолжал Джисон, и голос его ломался, но он не мог остановиться. — У меня не было этих приступов. Я спал по ночам. Я ел нормально. А потом появился ты. И начал давить. Каждый день. Каждую ночь. «Ссыкло», «приёбыш», «мокрица». Ты специально ждал, когда я расслаблюсь, чтобы снова пнуть. Ты сломал меня, понял? Ты!

Он уже кричал в голос, слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Кулаки тряслись.

— Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту и думаю — выдержу или нет. Каждый раз, когда ты входишь в комнату, у меня сердце останавливается. Я хотел умереть из-за тебя! Слышишь? Из-за тебя! Не из-за школы, не из-за отца — из-за тебя!

Последние слова сорвались на всхлип. Джисон закрыл лицо руками, плечи его затряслись. Он стоял у шведской стенки, сжавшись, и плакал — горько, навзрыд, как маленький. Всё, что копилось год, вырвалось наружу.

Минхо стоял как вкопанный. Лицо его было белым, как бумага. Губы дрожали. Он смотрел на плачущего Джисона, и в его глазах плескался ужас. Не тот ужас, который он обычно сеял вокруг. Другой — тихий, внутренний.

— Джисон… — прошептал он. Шагнул вперёд, протянул руку.

— Не трогай меня! — закричал Джисон, отшатываясь. — Не подходи! Ты слышишь? Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Минхо остановился. Рука его повисла в воздухе, потом опустилась. Он стоял, опустив голову, тяжело дыша. Тишина в спортзале стала плотной, как стена. Только дождь за окном и всхлипы Джисона нарушали её.

— Ты прав, — сказал Минхо тихо. Так тихо, что Джисон едва расслышал. — Это я виноват.

Джисон поднял заплаканное лицо, посмотрел на него сквозь пелену слёз.

— Что?

— Я виноват, — повторил Минхо громче. Он поднял голову, и Джисон увидел его глаза — красные, блестящие. — Во всём. В твоих атаках. В том, что ты не ешь. В том, что ты хотел умереть. Я знаю. Я знаю, что я мудак.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Но я не могу без тебя, понял? — голос его сорвался, стал хриплым, почти жалким. — Я пробовал. В прошлом месяце я решил, что отстану от тебя. На три дня. Я не трогал тебя, не разговаривал, даже не смотрел в твою сторону. И знаешь, что было?

Джисон молчал, глотая слёзы.

— Я не спал, — Минхо усмехнулся горько, криво. — Тоже не спал, представляешь? Сидел в своей комнате и смотрел в стену. Потому что без твоего запаха, без твоих красных глаз, без твоей дрожи… пусто. Мне стало пусто, блядь. И я понял, что…

Он замолчал, провёл рукой по лицу, вытер пот или слезу — непонятно.

— Что ты меня любишь? — закончил за него Джисон. Голос его звучал устало, без насмешки.

— Да, — выдохнул Минхо. — Люблю. Ебанулся на твоей голове. Люблю, понял? И ничего не могу с этим сделать.

Джисон смотрел на него. На этого парня, который год его уничтожал. Который называл его ссыклом и приёбышем. Который довёл его до панических атак и мыслей о смерти. И который сейчас стоял перед ним, красноглазый, с трясущимися губами, и говорил «люблю».

— Ты больной, — сказал Джисон тихо. — Ты действительно больной.

— Знаю, — Минхо кивнул. — И ты теперь тоже, раз до сих пор здесь стоишь и слушаешь меня.

Джисон хотел ответить, хотел сказать, что уйдёт, что не будет больше терпеть, что всё это неправильно. Но ноги не двигались. Он стоял, прижавшись спиной к холодным перекладинам, и смотрел в лицо Минхо. И не мог заставить себя уйти.

— Джисон, — Минхо шагнул ближе. Осторожно, как к дикому зверьку. — Я знаю, что я виноват. Знаю, что ты меня ненавидишь. Но…

Он замолчал, не договорив. А потом сделал то, чего Джисон не ожидал. Минхо схватил его за плечи, притянул к себе и поцеловал.

Не как в прошлый раз — случайно, коротко. А по-настоящему. Жёстко, жадно, как будто боялся, что Джисон исчезнет в следующую секунду. Губы врезались в губы, сухие и горячие. Руки сжали плечи до боли. Джисон попытался оттолкнуть, ударить, но Минхо не отпускал. Он целовал его, вжимал в шведскую стенку, дышал в рот, и от него пахло потом, кофе и отчаянием.

Джисон замер на секунду. А потом — не понял, как это случилось — его руки сами обвили шею Минхо, пальцы вцепились в волосы на затылке. Он ответил на поцелуй. Не думая, не решая — просто тело подчинилось чему-то, что было сильнее разума.

Минхо застонал — глухо, прямо в губы — и прижал его ещё сильнее. Поцелуй стал глубже, влажнее, языки соприкоснулись, и это было грязно, неправильно, но Джисону вдруг стало всё равно. Он целовал Минхо и чувствовал, как внутри что-то ломается. Или наоборот — собирается из кусочков.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Джисон стоял, прислонившись к шведской стенке, с припухшими губами, с мокрыми щеками. Минхо упёрся лбом в его лоб, закрыл глаза.

— Прости, — прошептал Минхо. — Прости меня, дурака. Я не должен был…

— Заткнись, — перебил Джисон. Голос его был хриплым, сломанным. — Просто заткнись, блядь.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли простить. Не знал, прекратятся ли панические атаки или станет только хуже. Не знал, любит ли он Минхо или просто сошёл с ума от одиночества.

Но впервые за год он не хотел исчезать. Он хотел остаться. Прямо здесь, в этом грязном спортзале, прижатым к шведской стенке, с губами, которые всё ещё помнили вкус чужого рта.

— Я ненавижу тебя, — сказал Джисон тихо.

— Знаю, — ответил Минхо, не открывая глаз.

— Но почему-то я всё ещё здесь.

Минхо ничего не сказал. Только сжал его плечи крепче и выдохнул — тяжело, с облегчением. Дождь за окном стихал. И в тишине спортзала Джисон впервые за долгое время услышал не панику, а что-то похожее на надежду. Стыдную, неправильную, но живую.