Сводный брат

Дорама закончилась где-то за полночь. На экране пошли титры, заиграла грустная песня, а Джисон даже не заметил, когда это случилось. Он сидел, сжавшись в комок, с пустым стаканом из-под колы, в котором уже давно растаял лёд. Попкорн почти весь съели — пальцы были липкие от карамели, и он машинально облизывал их, не думая.

Минхо выключил телевизор. В комнате стало тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то за стеной капала вода.

— Спать, — сказал Минхо, зевнул, потянулся так, что футболка задралась, открыв полоску живота. Джисон отвернулся, встал с дивана. Ноги затекли, в коленях хрустнуло.

— Ладно, — ответил он тихо.

Они разошлись по комнатам. Минхо ушёл в свою, хлопнул дверью, но не сильно — скорее устало, чем агрессивно. Джисон зашёл к себе, закрылся, прислонился спиной к двери. Внутри всё ещё было тепло от попкорна и молока, но где-то глубоко сидела та же пустота. Только теперь она была не чёрная, а серая — как небо перед дождём. Апатия. Желание исчезнуть никуда не делось, просто затихло, свернулось клубком в солнечном сплетении.

Он переоделся в старую футболку, лёг на кровать. Простыня уже высохла, пахла порошком. Джисон свернулся калачиком, подтянул колени к груди, обнял себя за плечи. Сон пришёл быстро — без снов, без кошмаров, просто чёрная яма, в которую он провалился.

Утро началось с будильника. Противный треск разорвал тишину, Джисон вслепую нашарил телефон, сбросил. Голова была тяжёлой, как чугунная. Он сел на кровати, посмотрел в окно — за стеклом серело рассветное небо, по стеклу ползли капли. Опять дождь.

Он встал, побрёл в ванную. Умылся ледяной водой, посмотрел на себя в зеркало. Синяки под глазами стали светлее — выспался всё-таки. На шее след от укуса пожелтел, превратился в бледное пятно. Джисон потрогал его пальцем, вздохнул.

На кухне уже горел свет. Минхо стоял у плиты в трениках и растянутой кофте, жарил яичницу. Запах масла и яиц поплыл по квартире.

— Жрать иди, — бросил он, не оборачиваясь. — Одевайся сначала, а то в трусах расселся.

Джисон посмотрел на себя — футболка, трусы, босые ноги. Пожал плечами, пошёл одеваться. Через пять минут он сидел за столом, перед ним стояла тарелка с яичницей, кусок хлеба и стакан сока. Минхо сел напротив с такой же порцией.

— Ешь, — приказал Минхо, уже с вилкой в руке.

Джисон послушно взял вилку. Жевал без вкуса, но ел. Маленькими кусочками, медленно, но ел. Минхо смотрел на него, ждал, пока прожуёт, и снова говорил: «Ещё». К концу завтрака Джисон осилил почти всё. Живот был полный, но не противно — просто сытость, которую он почти забыл.

— Молодец, — сказал Минхо, убирая тарелки. — Пошли, опоздаем.

В школу шли молча. Дождь моросил, воздух был влажный, холодный. Джисон натянул капюшон, спрятал руки в карманы. Минхо шёл рядом, иногда задевал плечом — то ли случайно, то ли нет.

В школе всё было как всегда. Коридоры, шкафчики, гул голосов. На первом уроке — математике — Минхо снова начал подкалывать. Тихо, чтобы учительница не слышала.

— Смотри, как ты сидишь, — шепнул он, кивая на Джисона. — Как курица на насесте. Спину прямее.

— Отвали, — привычно ответил Джисон, но в голосе не было злости. И страха не было. Была только усталость.

— А глаза красные. Не спал? Опять паничку ловил?

— Я спал нормально.

— Врёшь, — Минхо толкнул его локтем. — Ладно, проехали.

Джисон удивился, что Минхо так быстро отстал. Обычно он давил, пока не выведет из себя. А сегодня — легко отступил. Джисон пожал плечами, уставился в доску. Настроение было никакое. Не плохое, не хорошее — пустое. Внутри серая вата, в которой вязнут мысли. Желание исчезнуть? Да, оно было. Но не острое, не режущее — тупое, как зубная боль, к которой привыкаешь.

Остальные уроки тянулись так же. Минхо иногда бросал короткие фразы — «не сопи», «пиши разборчивее», «чё такой кислый», — но без настоящей жестокости. Просто так, чтобы не молчать. Джисон отвечал односложно или молчал. Ему было всё равно.

После последнего звонка, когда класс опустел, Джисон медленно сложил вещи в рюкзак. Минхо задержался у доски, что-то писал в телефоне. Джисон решил, что это его шанс. Не то чтобы он планировал побег — просто хотел побыть один. Без Минхо, без его взгляда, без этого напряжения, которое последние дни висело в воздухе.

Он тихо вышел из класса, свернул в коридор, потом в другой, потом в третий. Шаг ускорился. Он знал, куда идёт — в спортзал. Там сейчас никого не было. Уроки физры закончились, секции начнутся только через час. В спортзале можно было сесть на маты, прижаться спиной к стене, закрыть глаза и просто дышать.

Дверь в спортзал была тяжёлая, железная, с круглой ручкой. Джисон нажал, толкнул плечом — дверь со скрипом открылась. Внутри пахло потом, резиной и пылью. Свет горел только у входа, дальше было сумрачно. Шведская стенка, канаты, маты в углу, баскетбольные кольца под потолком. Джисон прошёл в угол, сел на сложенные маты, вытянул ноги. Закрыл глаза.

Тишина. Только где-то далеко гудела вентиляция. Он выдохнул, расслабил плечи. В голове медленно таяла серая вата. Хорошо. Спокойно.

— А я думал, куда ты слился.

Голос Минхо ударил как пощёчина. Джисон дёрнулся, открыл глаза. Минхо стоял в трёх метрах, прислонившись плечом к дверному косяку. На губах — лёгкая ухмылка. В руке телефон, который он сразу убрал в карман.

— Ты как меня нашёл? — спросил Джисон. Голос прозвучал глухо.

— Не первый день знаю, куда ты прятаться любишь, — Минхо оттолкнулся от косяка и пошёл вглубь зала. Кроссовки мягко ступали по резиновому полу. — Ты всегда сюда шёл, когда хотел похныкать в одиночестве. Я ещё полгода назад заметил.

Джисон сжал челюсть. Полгода назад Минхо подкарауливал его здесь? Или просто знал и не приходил? Неважно. Важно, что сейчас он пришёл.

— Уйди, — сказал Джисон. — Я хочу один побыть.

— А я не хочу, чтобы ты был один, — Минхо подошёл ближе. Остановился в метре, глядя сверху вниз. В полумраке его глаза казались чёрными, зрачки расширены. — Ты же знаешь, что я не отстану.

— Почему? — Джисон поднял голову. В его голосе прозвучала тоска. — Почему ты не можешь просто… оставить меня в покое? Я же ничего тебе не сделал.

— В том-то и дело, — Минхо опустился на корточки, оказался на одном уровне. Их лица разделяли полметра. — Ты ничего не делаешь. Только смотришь на меня своими глазищами, дрожишь, кусаешь губы. И бесишь. И ещё…

Он замолчал, провёл языком по губам. Джисон видел это движение — медленное, влажное. Сердце забилось быстрее.

— И ещё что? — прошептал Джисон.

— И ещё я хочу тебя поцеловать, — выдохнул Минхо. — Сейчас. Здесь. На этих дурацких матах. Хочу, чтобы ты перестал трястись и просто…

Он потянулся вперёд. Джисон отшатнулся, но не сильно — спина упёрлась в стену. Минхо оказался прямо перед ним, упёрся рукой в стену над плечом. Вторую руку положил на колено Джисона, сжал пальцами.

— Ты… — Джисон попытался сказать что-то, но голос сел. Он видел глаза Минхо вблизи — тёмные, с маленькими золотыми искрами. Ноздри раздувались. — Не надо.

— Скажи «нет», — тихо сказал Минхо. — По-настоящему. Как вчера. Скажи, и я уйду.

Джисон молчал. Губы его дрожали. Он смотрел на губы Минхо — сухие, с трещинкой посередине, — и не мог отвести взгляд. Тело не слушалось. Хотелось оттолкнуть. И хотелось, чтобы Минхо наклонился ещё чуть-чуть. Эти два желания разрывали его изнутри.

— Не могу, — прошептал он. — Не знаю, чего хочу.

Минхо замер. В его глазах что-то дрогнуло — удивление, надежда, что-то ещё.

— Тогда я сам решу, — сказал он и начал наклоняться.

Джисон не выдержал. Паника — не та, ночная, а другая, острая — толкнула его в грудь. Он рванулся в сторону, выскользнул из-под руки Минхо, вскочил на ноги. И побежал.

Прямо к выходу. Мимо шведской стенки, мимо канатов. Ноги скользили по резиновому полу, сердце колотилось в горле. Он почти добежал до двери, когда нога за что-то зацепилась — то ли мат, то ли канат. Он понял это в тот же миг, когда тело потеряло равновесие.

Земля ушла из-под ног. Джисон полетел вперёд, выставив руки, готовясь встретить жёсткий пол. Но удара не последовало. Кто-то схватил его за талию сзади, резко, сильно, развернул. Джисон влетел в чью-то грудь, лицо уткнулось в тёплую футболку. Руки обхватили его, удержали, не дали упасть.

Минхо. Минхо каким-то чудом успел, прыгнул, поймал его прямо в воздухе. Как в дурацкой дораме, которую они смотрели вчера. Парень ловит девушку, она падает ему в объятия, и они смотрят друг на друга.

Джисон поднял голову, чтобы сказать «пусти», — и в этот момент губы Минхо накрыли его губы.

Случайно? Намеренно? Джисон не понял. Минхо сам, кажется, не ожидал — глаза расширились, но он не отдёрнулся. Губы их встречились — сухие, тёплые, с лёгким привкусом утреннего кофе. Джисон замер. В голове взорвалось что-то белое, громкое. Сердце перестало биться, а потом заколотилось с такой силой, что заболело в груди.

Поцелуй длился секунду. Или вечность. Джисон не знал. Он чувствовал губы Минхо на своих — мягкие, чуть шершавые, — и не мог дышать. Не от паники. От чего-то другого.

Минхо отстранился первым. Его руки всё ещё держали Джисона за талию, не отпускали. Они стояли посреди спортзала, обнявшись, как влюблённые. Только не были влюблёнными. Или были. Джисон не знал уже ничего.

— Это… — начал Минхо. Голос сел, охрип. — Это случайно.

— Ага, — выдохнул Джисон. Губы горели. Он смотрел на губы Минхо, на родинку над верхней губой, на то, как двигается кадык, когда Минхо сглатывает. — Случайно.

Они молчали. Тишина в спортзале стала густой, как сироп. Где-то капнула вода, хлопнула дверь на первом этаже.

— Отпусти, — сказал Джисон, но руки не убирал с груди Минхо. Пальцы сами вцепились в ткань футболки.

— Не хочу, — ответил Минхо.

И они снова замолчали. Стояли в полумраке спортзала, прижавшись друг к другу. Дождь за окном усилился, забарабанил по крыше. А Джисон вдруг подумал, что не хочет исчезать. Прямо сейчас — не хочет. И это было так странно, что он испугался сильнее, чем поцелуя.