Сводный брат

Последний урок тянулся как резина. Биология, что-то про хлоропласты, но Джисон не запомнил ни слова. Он сидел, смотрел на страницу в тетради, где написал «Пушкин» и зачеркнул. Ручка сломалась, потекла, оставив синее пятно на пальце. Он смотрел на это пятно, думал о том, как вода смывает краску, и хотел, чтобы его так же смыло. Без следа.

Минхо рядом не шумел. Молчал. Это было страшнее, чем подколы. Джисон чувствовал его взгляд на своём затылке — тяжёлый, горячий, как прикосновение. Мурашки бежали по шее, по спине, скапливались в пояснице. Он боялся повернуться. Боялся увидеть эти глаза — прищуренные, масляные, которые смотрели так, будто раздевали.

Когда прозвенел звонок, Джисон выдохнул. Не от облегчения — просто воздух сам вырвался из груди. Он начал собирать вещи трясущимися руками. Тетрадь, пенал, учебник. Всё скользило, пальцы не слушались. Ручка упала на пол. Он нагнулся, чтобы поднять, и в этот момент услышал над ухом:

— Собирайся. Идём домой. Вместе.

Голос Минхо был тихим, ровным, без обычной насмешки. От этого стало ещё хуже. Джисон выпрямился, сжимая рюкзак. В груди уже начинало ныть — предвестник паники, тот самый первый звоночек, когда сердце пропускает удар и где-то под рёбрами появляется ледяная точка.

— Отвали, — сказал он, глядя в пол.

— Я сказал — идём, — Минхо взял его за локоть. Не больно, но крепко. Пальцы сомкнулись кольцом.

Джисон дёрнулся, вырвал руку. В голове что-то щёлкнуло. Защита сломалась. Вся усталость, весь страх, вся тупая злоба за год выплеснулись наружу одним горячим комком.

— Ты чё, совсем ебанулся?! — голос Джисона сорвался на крик. Несколько одноклассников обернулись. Он не видел их, не замечал. Только Минхо перед собой. — Отстань от меня! Слышишь? Отъебись! Хватит! Я не твоя игрушка!

Он кричал и чувствовал, как горло сжимается, как воздух становится густым и тёплым, как в бане. Сердце заколотилось где-то в горле. Ледяная точка под рёбрами разрослась, растеклась по груди, по животу. Руки задрожали мелкой противной дрожью.

— Джисон… — Минхо сделал шаг вперёд, протянул руку.

— Не трогай меня! — заорал Джисон, пятясь. Он ударился спиной о парту, пошатнулся, чуть не упал. В глазах потемнело. Воздух кончался — снова, опять, как каждую ночь. Но сейчас это было страшнее, потому что на людях. Потому что Минхо видел. Потому что он смотрел.

Джисон развернулся и побежал.

Не пошёл, не вышел — побежал. Между партами, мимо удивлённых одноклассников, в дверь, в коридор. Рюкзак хлопал по спине, тяжести не было — только пустота. В лёгких жгло, каждый вдох выходил свистящим, как будто лёгкие порвали наждачной бумагой. Он бежал не думая куда. Просто подальше. Подальше от Минхо, от его рук, от его голоса, от этого ебучего взгляда.

Библиотека. Дверь в конце левого крыла, обитая коричневым дерматином. Там всегда тихо. Там можно спрятаться. Джисон толкнул дверь, влетел внутрь. Запах книг, пыли и старой бумаги ударил в нос. Тишина, только часы тикают на стене. За стойкой никого — библиотекарь куда-то вышла. Ряды стеллажей уходили вглубь, в полумрак.

Джисон прошёл мимо них, свернул в самый дальний угол, между полками с классикой. Там было узко, темно и пахло плесенью. Он опустился на пол, прижался спиной к холодным книгам. Корешки впивались в лопатки. Обхватил колени руками, уткнулся в них лицом.

Воздух не шёл. Совсем.

Грудная клетка сжималась, как пустая консервная банка, которую давят ботинком. Джисон раскрыл рот, попытался втянуть воздух — вышло коротко, с хрипом, со свистом. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные точки. Слёзы полились сами собой — не от боли, от ужаса. От того, что он задыхается. От того, что сейчас, здесь, в библиотеке, он просто умрёт. И никто не найдёт его до вечера.

— Не надо, не надо, не надо… — бормотал он в колени, раскачиваясь вперёд-назад. — Дыши, блядь, дыши…

Пальцы онемели, стали чужими. Он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, в висках, в пальцах — везде. Как будто внутри завели мотор на максимальных оборотах. По спине тек пот — холодный, липкий.

В этот момент он услышал шаги.

Тяжёлые, неторопливые. Скрип подошв по старому паркету. Шаги шли от входа, между стеллажами, приближались.

— Джисон. — Голос Минхо. Не громкий, спокойный. — Ты здесь?

Джисон замер, зажал рот рукой, чтобы не закричать. Сердце пропустило удар. Потом забилось ещё быстрее. В глазах потемнело окончательно. Он вжался в полку, втянул голову в плечи, стал маленьким, незаметным, как мышь. Только дрожь выдавала его — пол под ним вибрировал от того, как тряслось тело.

— Я слышу тебя, — сказал Минхо. Он уже был в том же ряду, в нескольких шагах. — Ты дышишь, как загнанный конь. Весь коридор слышит.

Джисон поднял голову. Минхо стоял в трёх метрах, между стеллажами. Свет из окна в конце зала падал на его лицо, делая тени глубокими, почти чёрными. Выражение лица было странное — не злое, не насмешливое. Обеспокоенное. Минхо выглядел обеспокоенным. От этого Джисона затошнило.

— Уйди, — прохрипел Джисон. — Уйди от меня, тварь.

Минхо не ушёл. Он медленно опустился на корточки, сел на пол напротив Джисона, на расстоянии вытянутой руки. Не прикасался. Просто сидел и смотрел. В его глазах что-то менялось — тень, блик, не поймёшь.

— Дыши, — сказал он тихо. Не так, как ночью — не насмешливо, не с ухмылкой. Спокойно. — Медленно. Вдох носом. Раз, два, три. Задержал. Выдох ртом. Давай.

Джисон затравленно смотрел на него, не двигаясь. Но тело послушалось само. Вдох — колючий, неполный, но всё же. Задержка — лёгкие горят. Выдох — долгий, прерывистый, со всхлипом.

— Ещё, — сказал Минхо. — Не ссы, я не трону.

Джисон сделал ещё вдох. Потом ещё. Постепенно чёрные точки перед глазами стали пропадать. Сердце успокаивалось — медленно, нехотя. Руки всё ещё трясло, но уже не так сильно. Он смотрел на Минхо и не понимал, что происходит. Почему этот ублюдок сидит на полу в библиотеке и учит его дышать. Почему не бьёт, не оскорбляет, не смеётся.

— Откуда ты знаешь, как... — начал Джисон, но голос сел.

— Загуглил, — Минхо пожал плечами. — Прошлой ночью. После того, как ты чашку разбил. Я не спал, слышал.

Джисон уставился на него. В голове не укладывалось. Минхо — который называл его ссыклом и приёбышем — гуглит про панические атаки? Сидит с ним на грязном полу в библиотеке?

— Зачем тебе это? — прошептал Джисон. — Ты же ненавидишь меня.

Минхо не ответил. Он смотрел на Джисона, на его мокрые щёки, на дрожащие губы, на красные глаза. Потом медленно протянул руку и вытер большим пальцем слезу с его скулы. Движение было мягким, почти нежным. Джисон дёрнулся, но не отпрянул — некуда было, спина уже в стеллаже.

— Не знаю, — наконец сказал Минхо. Голос его прозвучал глухо, как будто он сам не верил тому, что говорит. — Не знаю, зачем. Но мне не всё равно. И это бесит.

Он убрал руку, встал. Отряхнул брюки.

— Вставай, — сказал он. — Идём домой. Я ничего тебе не сделаю. Сегодня.

Джисон сидел, смотрел снизу вверх. В голове была каша из страха, непонимания и чего-то ещё. Того самого, чему он боялся дать имя. Он медленно поднялся, опираясь рукой о стеллаж. Ноги подкашивались. Минхо подхватил его под локоть — на этот раз не грубо, а осторожно, как хрупкую вещь.

— Сам могу, — сказал Джисон, но руку не отдёрнул.

Они вышли из библиотеки. В коридорах уже никого не было — уроки кончились, школа пустела. Только охранник в конце коридора зевнул и махнул им рукой. Дождь за окном наконец закончился. Серое небо разрывали белые полосы облаков.

Джисон шёл рядом с Минхо, чувствуя тепло чужой ладони на своём локте. Живот всё ещё болел от голода, в груди саднило, голова кружилась. Но он дышал. Дышал ровно, глубоко. И думал об одном: что будет сегодня ночью, когда они останутся вдвоём в пустой квартире.

Он боялся этого. Но почему-то ещё сильнее он боялся, что Минхо передумает и снова станет прежним. И от этого страха хотелось выть.