Сводный брат

Минхо остался сидеть за столиком один. Поднос опустел — он доел всё механически, почти не чувствуя вкуса. Кимчи хрустело на зубах, но он жевал как робот. Перед глазами всё ещё стояло лицо Джисона — бледное, с этими дурацкими красными глазами и пустотой во взгляде. И фраза: «Ты монстр». Она застряла где-то под рёбрами и царапалась оттуда.

— Да пошёл ты, — тихо сказал Минхо пустому подносу. — Сам ты монстр. Приёбыш долбаный.

Он отодвинул поднос, откинулся на спинку скамьи. В столовой становилось шумно — народ набежал, галдели, стучали ложками. Кто-то из его знакомых махнул рукой, позвал сесть с ними. Минхо сделал вид, что не заметил. Он смотрел в окно на серое небо и думал. Думал о том, что Джисон ничего не ест. Вообще. Сок только этот дурацкий. И живот у него, наверное, болит от голода. И он всё равно не ест.

— Зачем тебе это, а? — спросил он сам себя шёпотом. — Зачем он тебе сдался?

Ответа не было. Только где-то глубоко внутри шевелилось что-то тёплое и мерзкое одновременно. Минхо не умел называть это чувство. Он вообще не привык чувствовать. Только злиться, только насмехаться, только давить. А тут — какая-то херня. Он вдруг представил, как Джисон стоит у окна в пустом классе, один, и смотрит на улицу. Представил — и захотелось встать и пойти туда. Найти его. Снова прижать к стене. Или просто… просто сесть рядом. Молча.

— Ты больной, Минхо, — сказал он себе. И поднялся, чтобы отнести поднос.

Тем временем Джисон вышел из столовой. Коробка сока в его руке была почти полной — он сделал всего два глотка, и то через силу. Жидкость кисловато-сладкая стояла поперёк горла. Он нашёл мусорную корзину в коридоре, уронил туда упаковку. Та шлёпнулась на дно глухо, пусто.

В коридорах было тихо — большинство учеников ещё обедали. Джисон прошёл мимо своего шкафчика, не останавливаясь. Ноги сами принесли его к классу литературы. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её, вошёл.

Внутри никого. Учитель ещё не пришёл, ученики тоже. Только запах старой мебели, пыли и мела. Солнце — если это можно было назвать солнцем — пробивалось сквозь грязные окна мутными полосами. Джисон подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном был школьный двор, голые деревья, лужи после ночного дождя. Какая-то птица сидела на ветке, нахохлившись.

Он закрыл глаза. В животе ныло — тупая, тянущая боль. Не от голода даже, а от пустоты. Он не ел уже… сколько? Со вчерашнего утра, наверное. Вчера в школе он съел полпорции риса и то через силу. Дома не притронулся. Сейчас есть не хотелось вообще. При одном запахе еды подкатывала тошнота.

«Почему он лезет ко мне?» — мысль вертелась в голове как заевшая пластинка. Минхо. Сводный брат, который год его ненавидел, задирал, называл приёбышем и мокрицей. А теперь вдруг прижимает к стене в туалете, целует шею, кормит с палочек, как маленького. Что это? Новый способ издевательства? Более изощрённый? Или… Джисон боялся думать про «или». Потому что если это не издевательство, то что? Минхо не мог вдруг… нет. Не мог.

Джисон открыл глаза и посмотрел на своё отражение в стекле. Бледное, с синяками под глазами, с красным следом на шее — там, где Минхо кусал. Он провёл пальцами по этому месту. Кожа была чуть припухшей и тёплой. Почему-то захотелось плакать, но слёз не было. Внутри была только пустота и одно желание — исчезнуть. Просто раствориться в этом сером утреннем свете. Не умирать — нет, он не хотел боли. Просто перестать быть. Чтобы его не было. Чтобы никто не трогал. Чтобы Минхо забыл его имя.

— Эй, ты чего тут один? — раздалось сзади.

Джисон вздрогнул, обернулся. В дверях стоял какой-то парень из параллельного класса — низкий, с прыщавым лицом, смотрел удивлённо.

— Ничего, — ответил Джисон. Голос прозвучал глухо.

Парень пожал плечами, прошёл на своё место. За ним потянулись другие ученики. Класс наполнялся шумом, звоном, шелестом курток и рюкзаков. Джисон отошёл от окна, сел за свою парту — третью в среднем ряду. Ту самую, за которой сидел с Минхо. Он положил руки на крышку стола, сцепил пальцы. Ладони были ледяные.

Вошёл Минхо. Не спеша, вразвалочку, как всегда. Увидел Джисона — взгляд скользнул по лицу, задержался на шее, потом ушёл в сторону. Минхо сел рядом, не сказав ни слова. От него пахло столовой — кимчи и жареным маслом. Джисон почувствовал запах, и живот скрутило спазмом. Он сжал зубы, сглотнул.

Минхо покосился на него. Шёпотом, едва шевеля губами:

— Ты чё, зелёный весь? Не жрал опять?

Джисон промолчал, уставившись в столешницу. Там было выцарапано чьё-то имя и сердце. Какая-то любовь. Смешно.

— Слышишь меня? — голос Минхо стал жёстче.

— Отъебись, — так же шёпотом ответил Джисон.

Он ждал удара, тычка, оскорбления. Но Минхо только хмыкнул и отвернулся. Достал тетрадь, ручку, положил на стол. Палец его барабанил по парте — нервно, отрывисто.

В класс зашла учительница литературы. Низенькая женщина лет пятидесяти, с вечно недовольным лицом и пучком седых волос на затылке. Она окинула класс взглядом, кашлянула.

— Здравствуйте, садитесь. Открываем тетради, записываем тему. Сегодня мы поговорим об Александре Сергеевиче Пушкине. О его любовной лирике.

Кто-то на задней парте застонал. Учительница сделала вид, что не слышит.

— Александр Сергеевич Пушкин — наше всё, — начала она своим скрипучим голосом. — Величайший русский поэт. Его стихи о любви пронизаны страстью, нежностью и… трагизмом. Он писал о чувствах, которые захватывают человека целиком, не оставляя ему выбора.

Джисон смотрел на учительницу, но не слушал. Слова проходили сквозь него, как вода сквозь сито. «Чувства, которые захватывают целиком». Он подумал о Минхо. И сам испугался своей мысли.

— Возьмём, к примеру, стихотворение «Я вас любил», — продолжала учительница. Она открыла книгу и начала читать медленно, с выражением:

— Я вас любил: любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем…

Джисон слушал голос учительницы, и вдруг стихи зацепили его. Не словами — чем-то другим. Тем, как они звучали. Тихо, печально, с какой-то безнадёжной нежностью. Он почувствовал ком в горле. Не потому что стихи были красивые. А потому что он никогда никого так не любил. И никто не любил его. Никогда.

— Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим…

— А теперь запишите, — учительница захлопнула книгу. — Это стихотворение — образец высочайшей искренности и самоотречения. Поэт желает своей возлюбленной счастья с другим, потому что понимает: его любовь не нужна.

Джисон опустил глаза. В голове всплыла картинка: Минхо в туалете, его губы на шее, его шёпот. И то, как он сам дрожал и не мог оттолкнуть. Не нужна? А если нужна? Только не ему — Минхо. И от этой мысли стало страшно. Страшнее, чем от панической атаки. Потому что панику он знал. А это — нет.

Минхо рядом писал что-то в тетради. Джисон мельком взглянул на его руку — длинные пальцы сжимали ручку, костяшки побелели. Почему-то это показалось важным. Запястье, где билась жилка. Та самая рука, которая сжимала его подбородок вчера ночью.

Джисон отвернулся к окну. Дождь всё ещё моросил. Капли ползли по стеклу, оставляя мутные дорожки.

«Исчезнуть, — снова подумал он. — Просто исчезнуть».

Но теперь к этой мысли примешивалось что-то ещё. Что-то, что шептало: «А вдруг он придёт искать?»

Джисон не знал, чего хотел больше — чтобы Минхо забыл о нём или чтобы никогда не отпускал. И это незнание было хуже голода. Хуже боли. Хуже всего.