Сводный брат

Минхо вышел в коридор и закрыл за собой дверь туалета. Не хлопнул — прикрыл тихо, как будто боялся, что кто-то услышит. Сделал два шага, остановился, прислонился спиной к холодной стене. Стена была выкрашена в противный больнично-зелёный цвет, шершавая, с пупырышками краски. Он упёрся затылком в неё и закрыл глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Не от бега, не от испуга. От того, что он только что сделал.

— Ты ёбнулся, — прошептал он сам себе. Голос в пустом коридоре прозвучал глухо, как из бочки.

Он открыл глаза, уставился в потолок. Там горели две длинные лампы дневного света, одна моргала — мерзко, назойливо. Минхо провёл ладонью по лицу, потом по шее, стирая несуществующий пот. Губы всё ещё помнили вкус — солоноватая кожа Джисона за ухом, дрожь, которая прошла по тому телу, когда он прикусил. И запах. Джисон пах дешёвым мылом и чем-то ещё — испугом, что ли? Или чем-то сладким, едва уловимым, от чего у Минхо внутри всё переворачивалось.

— Какого хуя, — выдохнул он.

Он же ненавидел этого приёбыша. Точно ненавидел. С первого дня, когда отец Джисона притащил своего сопляка в их дом. Этот тощий, бледный, вечно молчаливый мальчишка с глазами на мокром месте. Минхо с первого взгляда решил: он будет гнобить его, пока тот сам не сбежит или не сломается. И всё шло по плану. Джисон ломался. Панические атаки, слёзы по ночам, дрожащие руки. Минхо должен был радоваться. Но сейчас, прижав того к стене в туалете, он поймал себя на мысли, что ему… нравится. Не просто нравится издеваться. Нравится чувствовать, как Джисон бьётся в его руках, как шепчет «пусти», но не бьёт, не царапается, только вцепляется в плечи. Как его глаза расширяются — не только от страха, там что-то ещё мелькнуло. Минхо не понял что, но захотел увидеть это снова.

— Ты идиот, Минхо, — сказал он стене. — Совсем кукухой поехал.

Зазвенел звонок на урок. Минхо оттолкнулся от стены, поправил воротник футболки под формой и пошёл в класс. По дороге он зачем-то замедлил шаг, когда проходил мимо двери туалета. Джисон оттуда всё ещё не вышел. «Высиживает, мышь», — подумал Минхо, но без обычной злобы. С каким-то странным, щемящим любопытством.

Урок истории тянулся бесконечно. Учитель — лысый мужик в очках с толстыми линзами — монотонно бубнил про императрицу Ки. Джисон сидел на своём месте, смотрел в одну точку на доске, ни разу не повернул головы. Минхо смотрел на него в профиль: острый нос, скулы, которые стали ещё резче за последние месяцы, тёмные круги под глазами. И красное пятно на шее — там, где Минхо прикусил. Прямо за ухом, под волосами, но если присмотреться, видно. Минхо присмотрелся. И отвел глаза.

— Черт, — прошептал он себе под нос. Учитель обернулся на шёпот, но промолчал.

Когда прозвенел звонок на обед, Минхо первым вышел из класса. Не оглядываясь. Он знал, что Джисон пойдёт в столовую — тот ходил туда каждый день, даже если ничего не ел. Просто сидел, смотрел, как другие жуют. Минхо заметил это ещё месяц назад и тогда подумал: «Анорексичка, блядь». Сейчас он думал иначе.

Столовая гудела как улей. Запах риса, кимчи, жареного мяса и дешёвого супа ударил в нос. Очередь из учеников тянулась к раздаче. Минхо встал в неё, взял поднос. Навалил себе полную тарелку — рис, тушёную курицу с овощами, кимчи, суп тофу. Прихватил коробку сока — яблочного, холодного, с капельками конденсата на упаковке. Потом оглядел зал.

Джисон уже сидел. В самом дальнем углу, у окна, за столиком на четверых, за которым никого не было. На его подносе стояла только одна коробка сока — такой же яблочный. Ни тарелки, ни палочек, ни ложки.

Минхо усмехнулся. Нет, не насмешливо — скорее устало. «Дурак», — подумал он и направился к тому столику.

По пути несколько одноклассников кивнули ему, кто-то позвал сесть вместе. Минхо отмахнулся, не глядя. Он шёл к Джисону, чувствуя, как внутри поднимается что-то чужое, непрошеное. Волнение, что ли? Ебучий пиздец.

Он поставил свой поднос напротив Джисона и сел. Стул громко скрипнул по линолеуму. Джисон поднял глаза — в них мелькнула тень страха, но тут же спряталась за усталостью.

— Что тебе надо? — спросил Джисон тихо. Голос севший, как будто он не разговаривал несколько дней.

— Поесть, — Минхо взял палочки, сломал их, быстро потер друг о друга, чтобы убрать занозы. — Обед. Ты слышал про такое?

Джисон промолчал. Открыл свой сок, сделал маленький глоток. Минхо начал есть — быстро, с хрустом, не стесняясь. Кимчи хрустело на зубах, рис лип к палочкам. Между делом он поглядывал на Джисона. Тот сидел, обхватив коробку сока обеими ладонями, и смотрел в окно. За стеклом было серое осеннее небо, голые деревья и моросящий дождь.

— Ты так и будешь соком давиться? — Минхо кивнул на его пустой поднос. — Совсем дурак? Жрать надо.

— Не хочу, — ответил Джисон, не поворачиваясь.

— А я тебя не спрашиваю, хочешь или нет.

Минхо отложил палочки, взял свой поднос, пересел на стул рядом с Джисоном. Вплотную. Колено упёрлось в чужое бедро. Джисон дёрнулся, попытался отодвинуться, но скамейка была общая, и деваться было некуда.

— Ты чё творишь? — голос Джисона дрогнул. — Отстань от меня. В школе тоже нельзя? Тут люди вокруг.

— А я что, что-то плохое делаю? — Минхо наклонился, заглянул ему в лицо. — Просто хочу, чтобы братик мой младший не сдох с голоду. Забота, блядь. Не оценил?

Он взял палочку, подцепил кусок курицы, обмакнул в соус и поднёс к самому рту Джисона. Коснулся губ. Джисон отшатнулся, чуть не упал со скамейки.

— Ты чё, совсем ебанулся?! — прошипел он, оглядываясь по сторонам. Но в их углу никого не было. Все сидели в центре столовой, галдели, спорили, смеялись. На них никто не смотрел.

— Ешь, — спокойно повторил Минхо. Палочка с курицей снова упёрлась в губы Джисона. — Я сказал — ешь, значит будешь есть.

Джисон сжал челюсть. Глаза его блестели — то ли от слёз, то ли от злости. Минхо смотрел на него и не мог отвести взгляд. Губы Джисона были потрескавшиеся, бледные, и почему-то хотелось провести по ним пальцем. Или поцеловать. Или прикусить, как шею. Минхо отогнал эту мысль, но она не ушла, а спряталась где-то в затылке и зашевелилась там.

— Отвали, — Джисон оттолкнул его руку. Курица упала на стол, оставив жирное пятно. — Что происходит, а? Ты сначала в туалете меня к стене прижимаешь и целуешь, потом тут еду в рот пихаешь. Ты больной?

— Возможно, — Минхо не убирал руку. Он положил палочки и вдруг взял Джисона за запястье. Тонкое, костлявое. Пульс под пальцами бился как загнанная птица. — А ты не хочешь узнать, почему?

Джисон замер. В его глазах плескался ужас — чистый, животный. И ещё что-то. То самое, что Минхо уловил в туалете. Интерес. Недоумение. Искра, которую он хотел раздуть.

— Отпусти, — Джисон выдернул руку, схватил свой сок, подхватил рюкзак. — Я ухожу. Не трогай меня больше.

Он встал, сделал шаг. Минхо не двинулся с места. Только посмотрел на него снизу вверх, прищурив один глаз.

— Думаешь, если уйдёшь сейчас, сможешь убежать вечером от меня?

Голос был тихий, почти ласковый. Но в нём звучала такая уверенность, что Джисон замер на полпути. Спина его напряглась, плечи поднялись к ушам.

— Что ты сказал? — прошептал он, не оборачиваясь.

— То и сказал, — Минхо откинулся на спинку скамьи, сложил руки на груди. — Дома мы вдвоём. Родители уехали. Ты и я. И никто не придёт. Так что можешь бегать сколько хочешь, но вечером ты всё равно будешь сидеть за одним столом со мной. И жрать. И слушать, что я тебе говорю. А если нет — я приду к тебе в комнату. Ночью. И мы продолжим то, что начали в туалете.

Джисон стоял, не двигаясь. Вся столовая гудела вокруг, кто-то за соседним столом заржал над шуткой, зазвенела посуда. А для Джисона мир сузился до этих слов. Он медленно повернул голову, посмотрел на Минхо через плечо. В глазах была пустота.

— Ты монстр, — сказал он тихо.

— Возможно, — повторил Минхо. — Но ты от этого не уйдёшь.

Джисон сжал коробку сока так, что она хрустнула, и быстрым шагом вышел из столовой. Не побежал — пошёл, но так быстро, будто за ним гнались.

Минхо остался сидеть. Посмотрел на упавший кусок курицы, на жирное пятно, на пустое место напротив. Потом медленно поднял палочки и доел то, что было на тарелке. Жевал без вкуса. Голова была пустой и тяжёлой одновременно.

«Ты монстр».

Он знал это. Но почему-то именно сейчас, услышав это от Джисона, ему стало не всё равно. Впервые за год — не всё равно. И это бесило больше, чем любые слова.