Сводный брат

Утро пришло слишком быстро. И оно было серым, мутным, как несвежая простыня, в которой Джисон провалялся остаток ночи. Будильник на телефоне заорал в семь тридцать, и каждый звук отдавался в висках тупой болью. Он не спал — так, проваливался в липкое забытьё на десять минут, потом снова выныривал, слушал, как за стеной тихо, и снова закрывал глаза. Минхо, кажется, вырубил телевизор где-то под утро.

Джисон сел на кровати. Голова шла кругом. Тело ломило так, будто он всю ночь таскал мешки с цементом. Футболка высохла, но на коже осталась корка пота, противная и липкая. Он с трудом поднялся, дошлёпал до ванной, встал под душ. Вода была ледяной — горячую, видимо, Минхо всю израсходовал. Джисон стоял, дрожал, смотрел, как серая вода стекает по ногам в слив. Мыслей не было. Только глухая, тяжёлая усталость, которая сидела где-то в костях.

Он вылез, насухо вытерся старым полотенцем, которое пахло сыростью. Оделся в форму — белую рубашку, чёрные брюки, дурацкий галстук, который он так и не научился завязывать нормально. В зеркале над раковиной отражалось бледное лицо с красными веками и синяками под глазами. «Красавец, — подумал Джисон. — Прям картина маслом».

Из кухни тянуло запахом жареного масла и кофе. Минхо был там. Джисон услышал звон вилки о тарелку и тихое мычание под нос — сводный брат что-то напевал, довольный, как сытый кот.

Джисон хотел проскользнуть мимо, взять рюкзак из коридора и уйти, не заходя на кухню. Но Минхо, как почуял, высунул голову из дверного проёма.

— Ты куда, приёбыш? Завтрак на столе. Жри давай.

Не предложение. Приказ. Джисон остановился. В животе скрутило тошнотой при одном запахе еды. Он покачал головой и попытался пройти дальше. Но Минхо уже вышел в коридор, перегородив дорогу. В одной руке у него была вилка с наколотым куском яичницы, в другой — кружка с кофе. Он жевал, не закрывая рта, и смотрел на Джисона сверху вниз с ленивым интересом.

— Чё, опять не хочешь? — Минхо проглотил, облизал губы. — Ты, блядь, на кого похож? На разбитое стекло. Такое же прозрачное и такое же херовое. Одни осколки от тебя остались, мокрица.

Он усмехнулся своей шутке и откусил ещё кусок.

Джисон стоял, смотрел куда-то в стену за его плечом. И — странное дело — слова Минхо не задели. Вообще. Как будто внутри была вата, которая глушила всё. «Разбитое стекло». Ну и хуй с ним. Он уже разбился вчера, когда чашка упала. Или ещё раньше — год назад. Какая разница?

— Я поел, — тихо сказал Джисон. — Не хочу.

Он обошёл Минхо по дуге, стараясь не касаться плечом, схватил рюкзак с вешалки и вылетел в подъезд, даже не застегнув куртку. Лестница, входная дверь, свежий утренний воздух — в лёгкие ворвалась сырая осенняя прохлада. Джисон глубоко вдохнул, и на секунду стало легче.

Он не видел, как Минхо остался стоять в коридоре с вилкой в руке. Как провёл взглядом удаляющуюся спину. Как выругался себе под нос тихо, но зло.

— Че с ним, блядь... — сказал Минхо пустой прихожей. Бросил вилку в тарелку, допил кофе залпом и пошёл одеваться.

Школа встретила Джисона привычным шумом. Гул голосов, хлопки шкафчиков, запах дешёвого освежителя в туалетах и хлорки в столовой. Он прошёл к своему шкафчику, поменял учебники. Одноклассники проходили мимо, не глядя. Кто-то толкнул плечом — случайно или нет, без разницы. Джисон привык.

Первый урок — история. Кабинет на втором этаже, старые парты, исписанные ручками, портреты бородатых мужиков на стенах. Он сел за свою парту — третья в среднем ряду, у окна. Минхо вошёл через минуту после звонка, как всегда, наглый, неторопливый. Учительница — низенькая тётка с вечно недовольным лицом — сделала ему замечание за опоздание. Минхо улыбнулся своей рекламной улыбкой, сказал «извините, задержался», и сел рядом с Джисоном. Потому что они сидели за одной партой. Сволочная судьба.

— Привет, разбитое стекло, — шепнул Минхо, доставая тетрадь. — Уже поел своего воздуха?

Джисон промолчал. Смотрел на доску, где учительница писала дату. Минхо не унимался — под столом его нога толкнула ногу Джисона. Сначала легонько, потом сильнее, почти скинув его с места.

— Отвали, — прошептал Джисон, не поворачивая головы.

— А то что? — Минхо наклонился ближе, дыша в ухо. От него пахло кофе и зубной пастой. — Пожалуешься директору? Расскажешь, какой брат злой?

Джисон сжал зубы. В голове начинало шуметь, но он заставил себя дышать ровно. Не сейчас. Только не сейчас. Он вцепился пальцами в край парты и досидел урок, почти ничего не слыша. Только голос Минхо иногда пробивался сквозь вату в голове, и от этого хотелось выть.

После звонка Джисон быстро собрал вещи и выскочил из класса. Ему нужно было в туалет — не по нужде, а просто чтобы побыть одному, спрятаться в кабинке, прижать ладони к холодной плитке и выдохнуть. Он знал одно место — туалет на третьем этаже, в крыле, где почти не бывает старшеклассников. Там всегда пусто.

Он зашёл, толкнув тяжёлую дверь. Внутри пахло мочой и сыростью. Свет тусклый, одна лампа моргает. Джисон подошёл к раковине, открыл кран, ополоснул лицо. Вода была ледяная, как и дома. Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало — бледное лицо, чёрные круги, потрескавшиеся губы.

— Вылитое стекло, — пробормотал он слова Минхо.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась.

Джисон дёрнулся, вода разлетелась в стороны. В проёме стоял Минхо. Только что его не было — и вот он здесь, будто телепортировался. Волосы чуть влажные, глаза прищурены, на губах ленивая ухмылка.

— Ты чё, забился в норку, мышь? — Минхо зашёл внутрь и запер за собой дверь на щеколду. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Джисон попятился, упёрся спиной в край раковины. — Выпусти. Мне на следующий урок.

— Успеешь, — Минхо не спеша подошёл, сокращая расстояние. Кроссовки скрипели по грязному полу. — Ты чего сбежал утром? Я тебе сказал — жрать. Ты не съел. Это непослушание, братик.

Он сделал последний шаг, и Джисон упёрся спиной уже не в раковину — в стену. Холодная плитка впилась в лопатки. Минхо встал прямо перед ним, упёрся ладонями в стену по обе стороны от его головы, запер в клетку из рук.

— Отойди, — голос Джисона дрогнул. Он попытался оттолкнуть Минхо, толкнул его в грудь обеими ладонями. Минхо даже не качнулся. Как скала. — Отвали, урод. Я сказал — отпусти.

— А я сказал — нет, — Минхо наклонился ещё ближе. Их лица разделяли сантиметры. Джисон чувствовал его дыхание — горячее, с кофейной горечью. — Ты какой-то дерзкий стал, а? Глаза красные, но злые. Мне нравится.

Он убрал одну руку от стены и провёл пальцами по щеке Джисона — медленно, почти нежно, от скулы к подбородку. Джисон дёрнулся, вжался затылком в плитку.

— Не трогай меня.

— А то что? — прошептал Минхо. В его голосе появилось что-то новое. Не насмешка, нет. Что-то тягучее, опасное. — Что ты мне сделаешь? Укусишь?

Джисон попытался отвести лицо, но Минхо поймал его за подбородок, как вчера ночью, только теперь не больно, а мягко — и от этой мягкости стало страшнее, чем от удара.

— Ты дрожишь, — констатировал Минхо. — Весь трясёшься. Опять паника?

— Пошёл на хуй, — выдавил Джисон. Но голос сел, превратился в писк.

Минхо усмехнулся — коротко, беззлобно. И вдруг наклонился к его уху. Губы коснулись мочки — сначала просто воздух, потом тепло, потом влажный, открытый поцелуй прямо за ухом. Джисон замер, дыхание перехватило совсем не от паники. Минхо медленно, со вкусом провёл губами по шее, от уха до ключицы, и слегка прикусил — чувствительно, но не до крови. Зубы сжали тонкую кожу, язык прошёлся следом. Джисона прошибла волна мурашек от шеи до копчика.

— Пусти... — прошептал он, но руки почему-то не толкали Минхо, а вцепились в его плечи, и Джисон сам не понял — чтобы оттолкнуть или чтобы удержаться на ногах.

Минхо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Взгляд у сводного брата был масляный, тёмный, с прищуром. Он убрал руки от стен и положил их Джисону на талию, притянул ближе, почти вплотную.

— Слушай сюда, разбитое стекло, — прошептал Минхо прямо в губы, не целуя, просто дыша на них. — Я буду так делать каждый раз, когда ты будешь уходить не завтракая. Каждый. Блядь. Раз.

Он отпустил его резко, как будто обжёгся. Отступил на шаг, повернулся, откинул щеколду. У двери обернулся, бросил через плечо:

— Завтра ждёшь меня за столом в восемь. И чтоб жрал, понял? — И вышел, громко хлопнув дверью.

Джисон остался стоять, прижавшись спиной к холодной плитке. Шея горела там, где Минхо кусал. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело, но это была не паника. Он не знал, что это было. Он только чувствовал запах кофе на своей коже и дрожал.

Дрожал так, что зубы стучали. И не мог понять — от страха или от чего-то совсем другого, чему он боялся дать имя.