Сводный брат

Родители уехали в командировку три дня назад. Сначала мачеха — мать Минхо — долго стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя воротник блузки, и бросила Джисону на прощание: «Вы же взрослые мальчики, побудете одни. Минхо присмотрит». Отец даже не обернулся. Только ключи звякнули в замке, и дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. Джисон тогда ещё подумал: «Присмотрит. Да, присмотрит, как цепной пёс за куском мяса».

Сейчас он всё ещё сидел на кровати после ухода Минхо. Часы на тумбочке показывали половину четвёртого. Где-то за стеной всё ещё орал телевизор — Минхо смотрел какую-то комедию и ржал в голос, как гиена. Джисон медленно разжал пальцы, которыми вцепился в пододеяльник. Ладони затекли, на ткани остались мокрые следы.

Паническая атака отпустила не полностью — осталась тягучая, липкая дрожь в руках и чувство, что внутри живота кто-то медленно ворочает ледяную кочергу. Но дышать стало чуть легче. Он сделал осторожный вдох, потом ещё один. Лёгкие работали, хотя и со свистом.

Он откинулся на подушку и закрыл глаза. И тогда память накрыла его, как грязной волной.

Год назад.

Август. Жара такая, что асфальт плавился под ногами. Джисону только что исполнилось шестнадцать, и он думал, что худшее в его жизни — это переезд. Он ошибался.

Отец привёл в дом женщину с сыном. Мать Минхо — высокая, с вечной улыбкой, от которой хотелось спрятаться, — сразу принялась командовать: где чьи вещи, кто моет посуду, кто выносит мусор. А Минхо… Минхо просто стоял в дверях своей новой комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на Джисона так, будто тот был говном на его новом кроссовке.

— Это что, мой новый братик? — спросил Минхо, кривя губы. — А выглядит как мокрица. Тощая, бледная, глаза на мокром месте.

Джисон тогда попытался улыбнуться. Протянул руку для рукопожатия, как учила мать — родная мать, которая умерла три года назад и оставила ему только старый плюшевый заяц без уха.

— Приятно познакомиться. Я Джисон.

Минхо на его руку даже не посмотрел. Прошёл мимо, толкнув плечом так, что Джисон впечатался в косяк.

— Пошли ты, приёбыш, — бросил через плечо.

С того дня началось.

Сначала мелочи. «Случайно» пролитый сок на домашнюю работу. «Шутка» — когда Минхо спрятал его школьную форму за сутки до контрольной. Джисон тогда опоздал, учительница сделала замечание, а Минхо с задней парты ухмылялся, показательно зевая.

Потом стало хуже. В раздевалке после физры Минхо дожидался, пока уйдут остальные, и «объяснял правила»: кто тут главный, кто будет есть по утрам за одним столом, а кто будет ждать, пока старший брат поест. Джисон не сопротивлялся — что он мог сделать? Минхо был выше, шире в плечах, и в его глазах горело что-то звериное, чему Джисон не знал названия. Потом узнал — ненависть. Простая, чистая ненависть за то, что какой-то чужой парень посмел жить в его доме.

Через месяц после свадьбы родителей случилась первая паническая атака. Джисон сидел за обеденным столом, смотрел, как Минхо жуёт и смотрит на него, как на пустое место. Сердце вдруг пропустило удар, потом ещё, потом воздух кончился. Он упал со стула, сжался в клубок на холодном кафеле, а Минхо склонился над ним и тихо, так чтобы мать не услышала из кухни, прошептал:

— Ну вот, уже спектакли устраиваешь. Слабая порода.

Мать Минхо прибежала, всплеснула руками, дала воды. Отец стоял в дверях, хмурился и повторял: «Возьми себя в руки, сын, что за истерика».

С тех пор атаки приходили регулярно. Как месячные у девчонок, только в сто раз хуже. Иногда два раза в неделю, иногда каждую ночь. Джисон научился их предчувствовать — по лёгкому онемению в пальцах и странному привкусу крови во рту.

Сейчас, лёжа в темноте, он подумал: «А что, если просто не просыпаться завтра?» Мысль пришла не впервые. Она была старой знакомой, которая заглядывала на чай, задерживалась, пила всю его выдержку до дна. Он не хотел умирать по-настоящему. Не так, чтобы лезть в петлю или резать вены — нет, он боялся крови и боли. Он просто хотел, чтобы всё это перестало существовать. Чтобы он перестал существовать. Чтобы Минхо однажды утром открыл его дверь, а там — пустота. И чтобы этот ублюдок наконец подавился своей ухмылкой.

Но Джисон держался. Пока держался. Сам не зная, зачем.

В горле пересохло. Язык прилип к нёбу, во рту стоял кислый привкус желчи. Он с трудом поднялся с кровати — ноги дрожали, колени подгибались. Старая футболка, мокрая от пота, прилипла к животу. Он нашарил босыми ступнями пол и медленно, стараясь не шуметь, пошёл к двери.

Коридор тонул в сером полумраке. Из гостиной всё ещё доносился телевизор, но звук стал тише — видимо, Минхо наконец угомонился или просто забил и уснул на диване. Джисон проскользнул мимо приоткрытой двери, увидел ноги сводного брата, вытянутые на журнальном столике, и светящийся экран, на котором мелькали тупые ночные передачи. Минхо дышал ровно, кажется, спал.

Кухня встретила его холодом. Линолеум леденил ступни. Джисон на ощупь добрался до раковины, открыл кран. Вода шла ржавая первые секунды, потом прозрачная. Он налил полный стакан и жадно выпил, расплескав половину на грудь. Вода была ледяная, пахла хлоркой, но горло обожгло приятно.

Он поставил стакан на край столешницы. И задел чашку.

Старая керамическая чашка с отколотым краем — та самая, с которой пил кофе отец по утрам. Чашка покачнулась, Джисон дёрнулся, чтобы поймать, но пальцы скользнули по влажной глазури, и чашка упала на пол. Звук показался оглушительным — звонкий, резкий, как выстрел. Черепки разлетелись по линолеуму, белые острые осколки блеснули в темноте.

Джисон замер. Сердце снова пропустило удар — нет, только не ещё одна атака, только не сейчас. Но внутри было пусто. Слишком пусто. И от этой пустоты стало ещё страшнее, чем от паники.

Он посмотрел на разбитую чашку, на эти обломки, которые ещё вчера были целым предметом. Как он сам. Ещё год назад он был целым. А теперь лежит разбитый на тысячу кусков, и никто не придёт их склеивать.

Джисон медленно опустился на пол прямо посреди кухни. Босые ступни оказались в двух сантиметрах от острого черепка, но ему было всё равно. Он сел, обхватил колени руками и заплакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, падали на футболку, смешивались с остатками воды. Он не выл, не всхлипывал — просто слёзы текли сами собой, и он даже не вытирал их. Зачем? Минхо всё равно не услышит. А если услышит — придёт и скажет, какой он жалкий.

Он просидел так минут пять, может, десять. Потом поднял голову, вытер лицо грязным рукавом и начал собирать осколки. Медленно, по одному. Крупные сложил в левую ладонь, мелкие подбирал с пола, царапая пальцы. На подушечке указательного выступила капля крови — он порезался о край, но даже не почувствовал. Просто смахнул кровь о штаны и продолжил.

Когда все черепки были в мусорном ведре, он протёр пол влажной тряпкой, которую нашёл под раковиной. Действовал на автомате, как зомби. Только когда всё закончилось, он выбросил тряпку, выключил свет и на цыпочках вернулся в свою комнату.

Он лёг на мокрую простыню, свернулся калачиком и уставился в стену. В голове была пустота. Хорошая, тяжёлая пустота, в которой даже мысли о смерти казались слишком громкими.

За стеной по-прежнему тихо гудел телевизор. Минхо спал. А Джисон смотрел на трещину на потолке, похожую на молнию, и ждал утра. Потому что утром нужно будет встать, пойти в школу, сесть за одну парту с Минхо и делать вид, что всё нормально.

Он умел это делать. Пока умел.

Но не знал, надолго ли его хватит.