Часть первая
Воздух кончился.
Джисон понял это, когда его подбросило на кровати в три часа ночи. Не просто проснуло — выдернуло из липкого сна, как рыбу из воды. Горло свело спазмом, грудная клетка превратилась в тесную железную клетку, которая сжималась с каждым вдохом. Он попытался втянуть носом воздух — вышло коротко, сухо, со свистом, будто кто-то перекрыл трубу. Сердце заколотилось где-то в гортани, потом упало в желудок и забилось там бешеным зверем.
— Нет. Нет, только не сейчас, — прошептал он в темноту комнаты, но голос предательски сорвался на тонкий, дрожащий полувсхлип.
Он сел на кровати. Простыня под ним взмокла от пота, прилипла к спине. Комната плавала в густом предрассветном мраке, но Джисон видел каждую трещину на потолке — он изучил их за последние месяцы досконально. Вон та, длинная, похожая на молнию, и вторая, что змеей ползла от люстры к углу. Люстра, дешёвая хрустальная поделка, которую повесила мачеха, тускло блестела в свете уличного фонаря. Окно было приоткрыто, но воздух не поступал. Или поступал, но Джисон уже не мог его поймать.
Ладони вспотели, стали ледяными и влажными. Он сжал край матраса, чувствуя ногтями грубую ткань. По затылку побежали мурашки — не холодные, а какие-то ядовитые, будто под кожу насыпали битого стекла. Тело затрясло мелкой противной дрожью. Он знал, что сейчас начнётся: мир сузится до точки, стены пойдут волнами, а в ушах зашумит так, будто внутри головы включили бетономешалку.
— Дыши, кретин, дыши, — зло прошептал он сам себе, но от этого стало только хуже.
Каждый вдох звучал как предсмертный хрип. Ему казалось, что кто-то невидимый сел ему на грудь, тяжёлый, как мешок с мокрым песком. Джисон согнулся пополам, упёрся лбом в колени, обхватил голову руками. Пальцы запутались в спутанных тёмных волосах. В висках пульсировало так сильно, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Он зажмурился, но это не помогло — темнота за веками казалась живой и давящей.
Слёзы выступили сами собой. Не от грусти, нет. От ужаса. От этого животного, первобытного страха, что прямо сейчас, в этой комнате, среди пыльных книг на полке и старого компьютера на столе, он просто перестанет существовать. Лёгкие откажут. Сердце остановится. И никто не придёт.
В этот момент — грохот.
Джисон подскочил, ударившись затылком о спинку кровати. В коридоре что-то тяжело шлёпнулось об пол, затем раздались шаги — уверенные, вразвалочку. Шаги человека, которому плевать, что в доме кто-то спит. Дверь его комнаты распахнулась без стука. Рванула так, что ручка врезалась в стену, оставив очередную вмятину.
На пороге стоял Минхо.
Свет из коридора упал на его лицо, сделав его похожим на гипсовую маску — резкие скулы, прищуренные глаза, тонкие губы, скривившиеся в ленивой полуухмылке. Он был в одних растянутых трениках, висящих на бёдрах, и старой футболке с проеденной молью горловиной. Волосы спутаны после сна, но взгляд — цепкий, насмешливый, абсолютно трезвый. Минхо не спал. Минхо всегда не спал, когда Джисону было хуже всего. Или это Джисону казалось.
— Ты чё, ссыкло, опять свою истерику устроил? — голос Минхо звучал низко и хрипло, с той интонацией, от которой у Джисона сводило желваки.
Он хотел ответить, но вместо этого из его горла вырвался только всхлип, похожий на скулёж затравленного щенка. Минхо услышал. Его улыбка стала шире, оскалилась.
— Господи, какой же ты жалкий, — протянул он, неторопливо заходя в комнату. Его босые ступни бесшумно ступали по старому ламинату. — Посмотри на себя. Мокрый, трясёшься, ревёшь. Прям девка на выданье.
Джисон втянул голову в плечи. Он знал, что будет дальше. Минхо подошёл к кровати и остановился в полуметре, глядя сверху вниз. От него пахло потом, дешёвым гелем для душа и чем-то ещё — металлическим, агрессивным. Он наклонился, упёрся одной рукой в стену над изголовьем кровати, нависая как скала.
— Дыши, я сказал, — Минхо резко, грубо, наотмашь хлопнул Джисона по щеке. Не сильно, но хлёстко. Как шлёпают идиотов. — Ты чё, забыл, как это делается?
Джисон дёрнулся, попытался отползти к стене, но некуда было. Спина упёрлась в холодный подоконник. Минхо усмехнулся и сел на край кровати, отчего матрас прогнулся, и Джисона качнуло в его сторону. Близко. Так близко, что Джисон видел капилляры в белках его глаз и маленькую родинку над верхней губой.
— Знаешь, что я думаю? — Минхо говорил почти ласково, почти нежно, отчего становилось особенно мерзко. — Ты прикалываешься. Просто хочешь, чтоб тебя жалели. Чтобы мамочка твоя, — он выделил слово «мамочка», — прибежала и обнимала тебя за трясущиеся плечики.
— Заткнись, — выдавил Джисон. Голос сел, сорвался на петуха.
— Что-что? — Минхо наклонил голову к плечу, изобразив удивление. — Ты мне сказал заткнуться? Ты, сопля, мне? Забыл, кто тут старший?
Он схватил Джисона за подбородок — пальцы стальные, сухие, горячие. Сдавил так, что челюсть хрустнула. Вынудил смотреть прямо в глаза. Джисон замер, чувствуя, как от чужого прикосновения паника взвинчивается до нового витка. Воздуха не было совсем. В глазах потемнело.
— Ты просто слабак, — выдохнул Минхо ему прямо в лицо. — Приёбыш-недотёпа. Тебе бы в психушке лежать, а не в школе учиться. Чтобы других не позорил.
Он резко отпустил его и встал. Отошёл к двери, бросил через плечо:
— И прекрати ныть. Меня твои концерты бесят. Если разбудишь ещё раз — я тебе устрою настоящую паническую атаку. Обещаю.
Дверь хлопнула. Шаги удалились в сторону кухни. Через минуту оттуда донёсся звук открываемой банки с пивом и включился телевизор на полную громкость — какая-то ночная муть с громкими взрывами.
Джисон остался сидеть, сжавшись в комок. Дрожь не прошла — усилилась. На щеке горел отпечаток чужой ладони. Он снова зажмурился, но слёзы уже не шли — только сухие, мучительные спазмы в груди.
Он просидел так до рассвета. Слушая, как за стеной Минхо смеётся над чем-то по телевизору.
И ждал утра, которое не приносило ничего хорошего.