глава 32 - снова защищал меня
Прошло несколько дней.
Несколько дней, в течение которых я носила в себе этот ком ревности, не в силах его выплюнуть. Он рос где-то внутри, давил на грудь, мешал дышать, отравлял каждую минуту, каждую мысль, каждый взгляд.
Ваня писал каждый вечер.
Сообщения приходили всегда в одно и то же время — около десяти. Я уже привыкла ждать их, ловить вибрацию телефона, хватать его с тумбочки, читать и улыбаться.
Он присылал мемы — глупые, смешные, иногда романтичные. Спрашивал, как дела. Рассказывал, что скучает.
«Как прошёл день?»
«Что делаешь?»
«Думаю о тебе»
Я отвечала. Коротко. Ровно. Старалась, чтобы голос в сообщениях звучал обычно, чтобы он не заметил, не почувствовал, что что-то не так.
Но он чувствовал.
«Ты какая-то странная последнее время. Всё хорошо?» — написал он вчера.
Я замерла над экраном. Пальцы зависли над клавиатурой.
«Да. Всё нормально. Просто устала»
Он не стал давить. Только прислал смайлик — обнимающий.
Но я знала, что он не поверил.
— Ты сама себя мучаешь, — сказала Настя вчера по дороге домой.
Мы шли по заснеженному тротуару, фонари светили жёлтым, снег падал на наши шапки. Она смотрела на меня с той особенной настинской смесью жалости и раздражения.
— Знаю, — ответила я.
— Тогда поговори с ним уже. Просто спроси.
— Не могу.
— Чего страшно?
— Вдруг она ему правда нравится? — выдохнула я.
Настя закатила глаза так сильно, что я почти услышала этот звук.
— Лер, — сказала она, останавливаясь и разворачивая меня к себе. — Посмотри на меня. Ты. Красивая. Умная. Талантливая. Он тебя выбрал. Помнишь? Он сам к тебе пришёл. Сам поцеловал. Сам сказал, что ты ему нужна.
— Но она...
— Забудь про неё, — отрезала Настя. — Поговори. Иначе сгниёшь заживо от своей ревности.
Я кивнула. Но внутри всё равно было страшно.
Я продолжала молчать.
В среду был классный час.
Мы сидели в кабинете русского, рассевшись кто где. За окном падал снег — крупный, красивый, он залеплял стёкла, делал мир за ними размытым и сказочным. В классе пахло старыми учебниками, партами и лёгкой скукой.
Ольга Михайловна вошла с привычным озабоченным лицом. Поправила очки на носу, постучала указкой по столу, привлекая внимание.
— Так, дети, у нас накопилось много вопросов по успеваемости и поведению. Давайте по порядку.
Класс затих. Все знали, что будет разнос. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то уставился в окно, кто-то просто ждал.
— Иван, — начала она, глядя на него поверх очков.
Ваня сидел на своём месте у окна, откинувшись на спинку стула. Наушников сегодня не было — видимо, решил не провоцировать. Он смотрел на Ольгу Михайловну спокойно, без вызова.
— На тебя снова жалуются учителя, — продолжила классная. — Ты пропустил три урока на этой неделе. Учитель физики говорит, ты не сдал лабораторную. Ирина Ивановна жалуется, что ты спишь на алгебре.
Ваня чуть наклонил голову. В его взгляде не было ни стыда, ни раскаяния. Только ровное спокойствие.
— Я сдал лабораторную, — ответил он. — Просто он забыл поставить.
— Не спорь, — отрезала Ольга Михайловна. — Я с ним поговорю. Но пропуски — это проблема. Ты должен посещать уроки.
Он кивнул. Без слов. Просто кивнул — и всё.
— Дальше, — Ольга Михайловна перевела взгляд на Костю Рыбкина. — Ты опять срываешь уроки истории. Прекращай.
Костя что-то буркнул себе под нос, но она не слушала. Она прошлась по ещё нескольким людям — кому-то за поведение, кому-то за оценки, кому-то за пропуски. Класс слушал вполуха, кто-то переписывался в телефонах, кто-то просто тупил в окно, считая снежинки.
И тут Ольга Михайловна посмотрела на меня.
— Лера.
Я вздрогнула. Будто током ударило.
— Что? — выдохнула я.
— Ты у нас уже четвёртый месяц, — начала она.
Голос у неё был не злой, скорее усталый. Но от этого становилось только хуже.
— Пора бы уже втянуться в учебный процесс. Но учителя жалуются, что ты постоянно где-то витаешь. На алгебре тебя вызывают к доске — ты не знаешь материал. На физике смотришь в окно. Ты вообще слушаешь на уроках?
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Слова застревали в горле. Щёки загорелись огнём. Я чувствовала, как десятки глаз смотрят на меня — кто-то с любопытством, кто-то с сочувствием, кто-то с равнодушием.
— Я стараюсь, — выдохнула я наконец. Голос прозвучал тихо, жалко.
— Недостаточно, — отрезала Ольга Михайловна. — Ты способная девочка. Если будешь продолжать в том же духе, ничего хорошего не выйдет. Возьмись за ум.
Я опустила голову.
Внутри всё сжалось в тугой болезненный комок. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Стать невидимкой.
— Да что вы к ней пристали?
Голос раздался с задней парты. Резкий. Злой. Но в этой злости было что-то такое, от чего у меня сердце пропустило удар.
Я подняла голову.
Ваня сидел, откинувшись на спинку стула. Но теперь в его позе не было лени. Он смотрел на Ольгу Михайловну в упор — жёстко, холодно, с вызовом.
— Что? — переспросила она, прищурившись.
— Я говорю, — он чуть наклонил голову, — Может, хватит уже? Она не единственная, у кого проблемы. Но вы почему-то выбрали именно её.
— Иван, — голос Ольги Михайловны стал ледяным, как ветер за окном, — Ты вообще молчи. У тебя самого проблем выше крыши.
— А я не про себя, — ответил он спокойно. — Я про неё. Вы её отчитываете при всех, а она просто...
Он запнулся. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — будто он подбирал самые правильные слова.
— У неё сложный период. Переезд, новая школа, новые люди. Дайте человеку время. Вместо того чтобы пилить при всём классе.
Класс затих.
Совсем.
Даже те, кто обычно шептался, замерли. Все смотрели то на него, то на неё. Я чувствовала эти взгляды кожей.
Я смотрела на него и не верила.
Он снова защищал меня. При всех. Не побоялся. Не промолчал.
Ольга Михайловна побагровела. Краска залила её лицо от шеи до корней волос.
— Ты мне будешь указывать, как вести урок? — рявкнула она так, что стёкла задрожали. — Сядь и молчи!
Он пожал плечами. Не стал спорить. Только посмотрел на меня.
В его взгляде было что-то тёплое. Поддерживающее. Он будто говорил: «Не бойся, я рядом».
Я улыбнулась ему чуть-чуть. Едва заметно. Только для него.
Он кивнул.
Ольга Михайловна продолжила урок — вернее, продолжила пилить других. Но я уже не слышала.
Я смотрела на него.
На парня, который снова вступился за меня. Который не побоялся сказать правду в лицо учительнице. Который был рядом, даже когда я сама себя мучила ревностью.
А я всё это время...
Я всё это время думала о какой-то девушке. Сомневалась в нём. Ревновала. Боялась спросить.
— После урока подойди ко мне, — бросила Ольга Михайловна, проходя мимо моей парты.
Но я уже не испугалась. Совсем.
Потому что он был рядом.
Когда прозвенел звонок, я медленно собрала вещи.
Руки дрожали. Не от страха — от всего сразу. От его слов, от его взгляда, от того, что сейчас мне предстояло идти к классной и что-то ей объяснять.
Настя сжала мою ладонь под партой. Тёплая, надёжная, настинская рука.
— Я подожду тебя в коридоре, — шепнула она. — Если что — кричи.
Я кивнула. Улыбнулась ей благодарно.
И направилась к столу Ольги Михайловны.
Классная сидела, перебирая бумаги. Она даже не подняла голову, когда я подошла. Пришлось стоять и ждать, пока она соизволит заметить моё присутствие.
Секунды тянулись бесконечно. Я смотрела на её руки, перебирающие журналы, на очки, лежащие на столе, на часы на стене. Тик-так. Тик-так.
— Лера, — наконец сказала она, откладывая ручку и снимая очки. — Присядь.
Я опустилась на стул рядом с её столом. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я позвала тебя, чтобы поговорить, — начала Ольга Михайловна, глядя на меня поверх очков. — Ты уже четвёртый месяц в школе, и я вижу, что ты способная девочка. Но последнее время твоя успеваемость... мягко говоря, хромает.
Я молчала. Опустила глаза. Смотрела на свои руки, лежащие на коленях.
— И ещё меня беспокоит другое, — продолжила она. — Иван. Он постоянно за тебя заступается. На алгебре вступился, сегодня снова. У вас что-то есть?
Я подняла голову.
Щёки загорелись огнём. Я чувствовала, как краска заливает лицо, уши, шею.
— Мы просто... — начала я.
— Что просто?
— Мы друзья, — выдохнула я. — Он просто хороший человек.
Ольга Михайловна прищурилась. В её глазах мелькнула ирония.
— Иван — хороший человек? — переспросила она. — Лера, он прогульщик, двоечник и грубиян. За всё время, что я его знаю, он ни за кого не вступался. Никогда. А тут вдруг — раз, и защищает новенькую. При всех. Ты правда думаешь, что я поверю в «просто друзья»?
Я молчала. Что я могла сказать?
— Я не лезу в ваши отношения, — сказала она, смягчая тон. — Это не моё дело. Но будь осторожна. У него репутация не самая лучшая. И если это как-то влияет на твою учёбу...
Она не договорила.
Потому что из коридора донёсся оглушительный грохот. Такой, что стены задрожали. Такой, что мы обе подскочили на месте.
А потом — крики. Мат. Звуки ударов.
Ольга Михайловна вскочила с места, опрокинув стул. Я вылетела за ней, не чувствуя ног.
Коридор был забит людьми.
Все столпились в кучу, как муравьи, облепившие сладкое. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то снимал на телефоны, вытягивая руки над головами. Я протиснулась сквозь толпу, расталкивая локтями, не обращая внимания на возмущённые возгласы.
И замерла.
В центре, прямо на грязном полу, катались двое.
Ваня и Дима.
Тот самый Дима — дружок Кости Рыбкина, который тогда, после драки с Костей, помогал разнимать. Но сейчас он не разнимал. Сейчас он молотил Ваню кулаками — зло, яростно, не жалея.
Ваня отвечал. Жёстко, сильно, но Дима был крупнее, тяжелее. Они сцепились в клубок, катались по полу, сшибая чьи-то рюкзаки, сумки, чьи-то ноги.
Кровь брызнула — чья, я не поняла.
Я закрыла рот руками. В глазах потемнело.
— Прекратите! — заорала Ольга Михайловна, бросаясь к ним. — Немедленно прекратите!
Она вцепилась в Ваню, пытаясь оттащить. Кто-то из учителей подбежал, схватил Диму. Толпа расступалась, но не расходилась — все хотели видеть, все хотели быть в центре событий.
Ваня вырвался из рук Ольги Михайловны, вскочил на ноги. Дима тоже поднялся, вытирая разбитый нос рукавом. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, злые, окровавленные, как два зверя после схватки.
— В кабинет директора! — орала классная. — Оба! Живо!
Кто-то из толпы всё ещё снимал. Я видела, как телефоны тянулись к ним, как вспышки мелькали, как люди перешёптывались, уже выкладывая видео в сеть.
Ваня обернулся.
Посмотрел прямо на меня.
В его глазах было что-то... странное. Злость — да. Боль — наверное. Но ещё там было что-то другое. Что-то, от чего у меня сердце разрывалось.
А потом его увели.
Толпа начала расходиться, гудя, как растревоженный улей. Кто-то обсуждал драку, кто-то уже показывал друг другу видео, кто-то просто шёл по своим делам.
Я стояла, прижав руки к груди, и не могла пошевелиться.
— Лера! — Настя подбежала ко мне, схватила за руку. — Ты как?
— Что случилось? — выдохнула я. Голос дрожал. — Почему они подрались?
— Не знаю, — Настя покачала головой. — Говорят, Дима что-то сказал про тебя. А Ваня услышал.
У меня сердце пропустило удар.
— Про меня?
— Ага. Я не знаю, что именно, но Ваня сразу взбесился. Кинулся на него прямо посреди коридора.
Я смотрела на дверь, за которой скрылся Ваня.
Он снова защищал меня.
Из-за меня подрался.
Мы стояли у двери директора, и я не находила себе места.
Коридор опустел — всех разогнали по классам. Только мы двое стояли у двери, как на посту. Я ходила взад-вперёд, не в силах остановиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в голове крутились самые страшные сценарии.
Что там происходит? Что ему говорят? Вызовут ли полицию? Отчислят ли его?
Я прижималась ухом к двери, пытаясь хоть что-то расслышать. Голоса доносились приглушённо — директор, Ольга Михайловна, чей-то ещё. Слов было не разобрать, только гул. Иногда он становился громче, иногда затихал.
— Лер, отойди, — шикнула Настя. — Увидят же.
Я отошла на шаг, но продолжала сверлить дверь взглядом. Будто могла прожечь её глазами, увидеть, что там происходит.
Настя принесла из кабинета медсестры небольшой пакет — пластырь, бинт, перекись, ватные диски. Всё, что может понадобиться.
— На, — сунула она мне. — Пригодится.
Я сжимала пакет в руках и молилась всем богам, которых знала, чтобы с ним всё было хорошо.
Минуты тянулись бесконечно. Я смотрела на часы над дверью — стрелки двигались издевательски медленно. Пять минут. Десять. Пятнадцать.
— Лер, — Настя тронула меня за плечо. — Всё будет нормально. Ну, подрались. Бывает.
— Из-за меня, — выдохнула я. — Он из-за меня подрался.
— Ну и что? — Настя пожала плечами. — Значит, ты того стоишь.
Я хотела ответить, но дверь вдруг распахнулась.
Я замерла. Сердце рухнуло куда-то в пятки.
Из кабинета вышли Ваня и Дима.
У меня перехватило дыхание.
Ваня выглядел... ужасно. Под носом запёкшаяся кровь — тёмно-бордовая корка на верхней губе. На скуле расплывался фиолетовый синяк, уже начавший немного опухать. Губа разбита — рассечена так, что кровь ещё сочилась, капала на подбородок.
Дима выглядел не лучше — нос распух, под глазом фингал, но я смотрела только на Ваню.
Только на него.
Я рванула к нему.
— Ваня! — выдохнула я, подбегая. — Ты как? Всё нормально?
Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, несмотря на всю злость, которая ещё не ушла. Несмотря на боль, которая, наверное, раздирала его изнутри.
А потом он шагнул ко мне и обнял.
Крепко. Очень крепко. Так, что я почувствовала, как колотится его сердце — бешено, часто, испуганно. Так, что забыла, как дышать. Так, что весь мир перестал существовать.
— Всё хорошо, — прошептал он куда-то в мои волосы. Голос низкий, хриплый, дрожащий. — Не бойся. Всё уже позади.
Я прижалась к нему, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Уткнулась носом в его футболку, вдохнула его запах — табак, кровь, пот.
Дима стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Смотрел на нас зло, с презрением, сплёвывая кровь на пол.
Ваня отстранился от меня, но руку с моего плеча не убрал. Повернулся к Диме. Посмотрел на него в упор — холодно, жёстко, победоносно.
— Видишь? — сказал он грубо, кивая на меня. — Вот. Так что нахуй пошёл.
Дима скривился, сплюнул ещё раз — на этот раз прямо под ноги Ване. И, не сказав ни слова, развернулся и пошёл прочь. Его шаги гулко разносились по пустому коридору.
Я смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Ваню.
Он улыбнулся. Криво, через разбитую губу. Но в этой улыбке было столько тепла, столько нежности, что у меня сердце сжалось.
— Не смотри так, — сказал он. — Пройдёт.
— Ваня, — выдохнула я. — У тебя кровь. Вся губа разбита.
— Бывает, — пожал он плечами. — Не в первой.
— Сядь, — я потянула его к скамейке у стены. — Давай обработаю.
Он послушно сел. Без споров, без лени, без обычной своей усмешки. Просто сел и посмотрел на меня.
Я опустилась рядом, дрожащими руками открыла пакет, который дала Настя. Достала перекись, ватный диск. Пальцы не слушались — всё плыло перед глазами.
— Будет щипать, — предупредила я.
— Я помню, — усмехнулся он. — Ты уже меня лечила.
Я осторожно прикоснулась к его губе. Он вздрогнул — всего на секунду, но я почувствовала. Сжал челюсть, но смолчал.
— Зачем? — спросила я тихо, вытирая кровь. Ватный диск мгновенно стал красным. — Зачем ты снова подрался?
Он смотрел на меня. В его зелёных глазах было что-то, от чего у меня сердце сжималось до размеров горошины.
— Он сказал про тебя, — ответил он просто. — Я не мог промолчать.
— Что сказал?
Вместо ответа он взял мою руку. Ту самую, которой я держала ватный диск. Поднёс к своим разбитым губам и поцеловал — прямо в том месте, где кожа была в крови.
— Неважно, — прошептал он. — Главное, что ты у меня есть.
У меня защипало в глазах.
— Дурак, — выдохнула я. — Какой же ты дурак. Самый настоящий.
Я продолжала обрабатывать его раны, а он сидел неподвижно и смотрел на меня.
Этот взгляд я чувствовала кожей. Тяжёлый, тёплый, прожигающий. Он скользил по моему лицу, по рукам, по волосам. Я старалась сосредоточиться на том, что делаю — ватный диск с перекисью, осторожные прикосновения к разбитой губе, к ссадине на скуле, к царапине на подбородке, — но каждую секунду осознавала, что он не отводит от меня глаз.
— Не смотри так, — пробормотала я, не поднимая головы.
— Как? — в его голосе ленивая, довольная усмешка.
— Ну... так. Будто я самая дорогая вещь в твоей жизни.
— А ты и есть, — сказал он просто.
Я подняла глаза.
Он улыбался — криво, через разбитую губу, самодовольно.
— Дурак, — выдохнула я, но сама улыбнулась.
Провела ватным диском по его губе. Он слизнул кровь языком — медленно, почти чувственно, не отрывая от меня взгляда. У меня внутри всё перевернулось.
— Ваня, — прошептала я. — Ты специально?
— Ага, — ответил он. — Хочу, чтобы ты меня лечила. Это так... интимно.
Я закатила глаза, но улыбнулась.
Настя, стоявшая рядом, хмыкнула и убрала телефон в карман.
— Ладно, — сказала она. — Я, пожалуй, пойду. А то вы тут такие милые, что меня сейчас стошнит. Сладко до приторности.
— Насть! — возмутилась я.
— Что? Правда, — она улыбнулась. — Вань, не убивайся больше. Лерка, если что — пиши.
Она чмокнула меня в щёку и ушла, махнув рукой. Её шаги затихли в конце коридора.
Мы остались вдвоём в пустом коридоре.
Я закончила обрабатывать раны. Убрала перекись, ватные диски, пластырь — пригодился только на скулу, чтобы прикрыть самую глубокую ссадину.
— Готово, — сказала я, убирая руки.
Он взял мою ладонь. Сжал. Не больно, но крепко, собственнически.
— Спасибо, — сказал он тихо. Голос низкий, хриплый, благодарный.
— Не за что.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал — туда, где ещё не было крови. Медленно. Нежно.
— Пошли, — сказал он, вставая. — Провожу тебя.
Мы вышли из школы.
На улице было уже темно. Декабрьский вечер накрыл город густыми синими сумерками, которые спускались с неба медленно, нехотя. Фонари горели жёлтым, тёплым светом, разгоняя тьму. Падал редкий снег — крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, ложились на асфальт, на крыши машин, на наши плечи.
Я шла рядом, держа его за руку. Молчали.
Но молчание было тяжёлым. Вопросы жгли язык, рвались наружу.
— Вань, — наконец сказала я, когда мы свернули во дворы. — Почему вы подрались?
Он вздохнул. Сжал мою руку чуть сильнее. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Дима, — сказал он. — Тот самый, который с Костей дружит.
— Я знаю, кто это.
— Ну вот, — он помолчал.
Ваня остановился.
Прямо посреди заснеженного двора. Повернулся ко мне. Посмотрел в глаза.
— Он сказал, что ты со мной только из-за того, что я «плохой парень», — голос его стал жёстче, в нём появились стальные нотки. — Что таких, как я, используют, а потом бросают. Что ты скоро найдёшь себе нормального, а я останусь с разбитым сердцем.
У меня внутри всё похолодело.
— Ваня... — начала я.
— Погоди, — перебил он. — Это не всё. Он сказал, что ты наверняка уже с кем-то ещё встречаешься. Что все вы, новенькие, такие — приезжаете, крутите головами, строите из себя невинность, а потом уезжаете. И что я для тебя просто развлечение. Способ скоротать время.
Он говорил спокойно, но я видела — в глазах кипит злость. Глубокая, тёмная, едва сдерживаемая.
— Я не выдержал, — сказал он. — Когда он про тебя такое... я просто не мог промолчать.
Я смотрела на него.
На его разбитое лицо. На злые, но такие родные глаза. На руки, которые сжимали мои пальцы до боли.
— Ваня, — выдохнула я. — Ты же знаешь, что это неправда.
— Знаю, — кивнул он. — Но слышать это про тебя... не могу. Я вообще ничего про тебя плохое слышать не могу.
Я шагнула к нему. Обняла. Прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьётся сердце — часто, сильно, горячо.
— Ты дурак, — прошептала я. — Самый лучший дурак на свете.
Он обнял меня в ответ. Крепко. Надёжно. Так, что я почувствовала себя в безопасности.
— Ты моя, — сказал он тихо. — Только моя. И я никому не позволю говорить про тебя гадости. Никогда.
Я подняла голову, посмотрела в его зелёные глаза. В них не осталось злости. Только тепло. Только нежность. Только я.