глава 17 - первый снег
Я вышла из музыкалки и замерла на крыльце.
Дверь за мной захлопнулась с тяжёлым металлическим звуком, отрезая меня от тёплого, пропахшего старым деревом и лаком фойе, от Ирины Сергеевны с её вечным недовольством, от гамм и распевок, которые всё ещё звенели в ушах. Я сделала шаг вперёд, подняла голову — и остановилась.
Снег.
Первый снег в этом году падал с неба медленно, крупными хлопьями, кружась в жёлтом свете фонарей.
Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Снежинки опускались плавно, лениво, будто у них было всё время мира. Они танцевали в воздухе, подсвеченные фонарями, и казались почти нереальными — пушистыми, белыми, похожими на разорванные облака.
Они ложились на асфальт, который ещё час назад был мокрым и чёрным после дождя. Теперь он покрывался тонкой белой пеленой, сквозь которую всё ещё проступали тёмные пятна. Ложились на крыши припаркованных машин — «Жигули», «Лада», чей-то старенький «Фольксваген» — все они за пару минут обзавелись белыми шапками. Ложились на мои волосы, на плечи, на ресницы — я чувствовала, как они касаются кожи, холодные, невесомые, и сразу тают, превращаясь в капли воды.
Воздух стал каким-то особенным.
Я глубоко вдохнула. Раньше, до снега, воздух пах сыростью, прелыми листьями, городской гарью — всем тем, чем пахнет поздняя осень в промозглом городе. А сейчас... сейчас он был свежим, чистым, почти стерильным. Пахло приближающейся зимой, морозцем, который ещё только обещал прийти, но уже чувствовался где-то глубоко в лёгких. Пахло чем-то новым, началом чего-то, что вот-вот случится.
Я подставила ладонь.
Снежинки падали на неё одна за другой. Крупные, красивые, каждая со своим узором.
Красиво.
Я улыбнулась.
Впервые за весь этот тяжёлый, выматывающий день.
Я постояла ещё немного. Снег падал на лицо, на губы — я облизала их, чувствуя холод и влагу. Потом поправила лямку гитары на плече — она больно врезалась — и пошла пешком.
Автобуса всё равно не было.
Я посмотрела на остановку через дорогу — там стояло два человека, кутались в куртки, переминались с ноги на ногу. Табличка показывала, что следующий автобус через двадцать минут. Ждать на холодной остановке не хотелось совершенно. Пройдусь, подышу воздухом, посмотрю на снег.
Может, хоть это немного успокоит мысли, которые последние две недели крутились вокруг одного человека.
Я свернула за угол музыкалки и пошла вдоль длинного серого здания. Я обогнула здание и вышла на узкую дорожку, которая вела к жилым домам.
Здесь было тихо.
Машины сюда не заезжали — дорожка была пешеходной, только для местных. Снег шуршал под ногами — я специально наступала посильнее, чтобы слышать этот звук. Шур-шур-шур. В детстве я обожала ходить по первому снегу, слушать, как он хрустит. Сейчас это чувство вернулось — на секунду я снова стала маленькой девочкой, которая радуется зиме.
Где-то далеко лаяла собака. Обычно здесь всегда было шумно — дети играли, бабки сидели, мужики курили у гаражей. Но сейчас, в половине девятого вечера, в снегопад, все сидели по домам. Только фонари горели — редко, через один, создавая длинные полосы света на белом снегу.
Сначала вдоль музыкалки, потом мимо старых гаражей, потом через пустырь, потом между пятиэтажками — и вот он, мой дом. Минут пятнадцать пешком, если не спешить.
Я шла и смотрела по сторонам.
Тот комок, который жил в груди последние две недели — комок тревоги, обиды, непонятности — начал таять, как снежинки на ладони. Стало легче дышать. Стало спокойнее.
Метров через сто, когда здание музыкалки осталось позади, я увидела его.
Сначала я не поняла, что это. Просто какая-то тень на лавочке за гаражами. Лавочка стояла чуть в стороне, в тени, за каким-то старым ржавым гаражом с покосившейся крышей. Место глухое — сюда даже фонари не доставали нормально, только отблески от дальнего света.
На лавочке сидел человек.
Высокий, в тёмной куртке, с капюшоном, накинутым на голову. Сидел неподвижно, как статуя. Я даже подумала сначала — может, показалось? Может, это просто куст или пакет какой-то? Но нет, человек. Определённо человек.
Я замедлила шаг.
Что-то заставило меня приглядеться. Какая-то внутренняя дрожь, узнавание ещё до того, как мозг обработал картинку. Тело отреагировало раньше сознания — сердце ёкнуло, дыхание перехватило.
А потом он повернул голову, и свет фонаря — дальнего, с другой стороны улицы — упал на лицо.
Ваня.
Я замерла.
Буквально как вкопанная. Нога зависла в воздухе, и я чуть не потеряла равновесие. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом понеслось вскачь, забилось где-то в горле, в ушах, во всём теле.
Он сидел на лавочке, курил.
Я видела, как сигарета тлеет в темноте — оранжевая точка то вспыхивала ярче, когда он затягивался, то затухала. Дым поднимался вверх, белый на фоне чёрного неба, и таял в снегопаде. Снег падал на него, на капюшон, на плечи, но он не стряхивал его, не двигался. Просто сидел и смотрел на меня.
Встретились ли наши взгляды? Я не знала. В этом полумраке трудно было разобрать. Но мне показалось, что да. Что он увидел меня так же, как я увидела его — сразу, мгновенно, будто между нами протянулась нить.
Я не могла пошевелиться.
Стояла посреди дорожки, под снегом, с гитарой за спиной, и смотрела на него. А он смотрел на меня.
Не знаю, сколько это длилось. Секунду. Пять. Десять. Время будто остановилось.
А потом я выдохнула:
— Ваня?
Голос прозвучал тихо, почти испуганно. Хрипло. Я не узнала его — так дрожали связки.
Он медленно выдохнул дым.
Я видела, как его рука поднялась, как он затянулся в последний раз, как тлеющий кончик сигареты осветил его пальцы. Потом он потушил её о край лавочки — резким, привычным движением — и отбросил в сугроб. Маленькая оранжевая искра описала дугу и погасла, утонув в снегу.
Он поднялся на ноги.
— Лера?
Его голос — низкий, спокойный, чуть хриплый — ударил меня прямо в сердце. В нём тоже слышалось удивление. Или мне показалось?
— Ты чего тут? — спросил он.
Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги слушались плохо — они стали ватными, невесомыми, будто я шла не по земле, а по облакам. Гитара за спиной качнулась, лямка впилась в плечо, но я не чувствовала боли.
Я подошла ближе. Остановилась в паре шагов от него.
Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала его биение пульсом в висках, в кончиках пальцев, в животе. Стало жарко, хотя на улице было минус пять.
— Я с музыкалки иду, — сказала я. Голос всё ещё дрожал, но я старалась говорить ровно. — А ты чего тут сидишь?
Он пожал плечами.
Это движение было таким знакомым — ленивым, расслабленным, будто его вообще ничего не волнует. Пожимание плечами, которое говорило: «Мне всё равно, я вне этого».
Но сейчас, глядя на него в упор, я видела, что это только маска.
— Просто сижу, — ответил он.
— Просто сидишь? — я недоверчиво посмотрела на него. — Здесь? В темноте? Один?
Он усмехнулся — той самой ленивой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Краешки губ дрогнули, на щеке появилась ямочка. Пластыря на губе уже не было — рана зажила, остался только маленький розовый шрамик.
— Ага, — подтвердил он. — Место такое. Тишина. Никто не лезет.
Я огляделась.
Действительно, место было глухое. С одной стороны — стена гаража, ржавая, с облупившейся краской и граффити, которое кто-то нарисовал давно и уже закрасили сверху серым. С другой стороны — кусты, голые, мокрые от снега, торчащие чёрными прутьями из сугробов. Впереди — пустырь, занесённый первым снегом, ровный, белый, нетронутый. Ни души. Только мы двое под падающим снегом.
— Давно тут? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать. Слова вылетали сами собой, я не контролировала их.
— Полчаса где-то. Может, больше.
Я кивнула.
И замолчала.
Не знала, что говорить дальше. В голове было пусто — ни одной мысли, только шум и стук сердца. Я просто стояла под снегом и смотрела на него. А он смотрел на меня.
Снег падал между нами.
Крупный, красивый, пушистый. В свете дальнего фонаря снежинки блестели, как алмазная пыль, как миллионы маленьких звёзд, падающих с неба.
Он стоял и не стряхивал их. Будто не замечал. Будто снег был частью его, продолжением.
Я смотрела на него и не могла насмотреться.
На его лицо — осунувшееся за эти две недели, с тенями под глазами, с заострившимися скулами. Он был красивым. Очень красивым. Таким, от которого захватывало дух.
— Замёрзнешь тут стоять, — сказал он вдруг.
Его голос вырвал меня из транса. Я моргнула, сбросила снег с ресниц.
— Что? — переспросила я.
— Замёрзнешь, — повторил он. — Давай провожу.
— Проводишь? — внутри что-то дрогнуло. По позвоночнику пробежали мурашки, не от холода — от его слов.
— Ага, — он кивнул. Сунул руки в карманы куртки. — Темно уже, а ты одна. Вдруг кто пристанет.
Он говорил это спокойно, будто предлагал самую обычную вещь в мире. Будто провожать девушек по тёмным улицам — его ежедневная обязанность. Но я видела, как он смотрит на меня — чуть исподлобья, внимательно, осторожно. Будто боялся, что я откажусь.
— Хорошо, — ответила я.
И улыбнулась. Сама не заметила, как.
Он кивнул — коротко, резко — и мы пошли рядом.