глава 16 - холод
В пятницу после уроков мы с Настей, как обычно, пошли к ней домой. Это уже вошло в привычку — иногда после школы заходить к ней, пить чай, смотреть какие-нибудь глупые видео и обсуждать всё на свете.
В этот раз мы шли молча. Настя что-то набирала в телефоне, я смотрела под ноги и думала о нём.
— Лер, — вдруг сказала Настя, когда мы свернули в её двор. — Давай уже серьёзно.
— О чём? — я подняла голову.
Она остановилась, посмотрела на меня в упор.
— О Ване. Вы уже три недели ходите вокруг друг друга. Я больше не могу на это смотреть. Что у вас происходит?
Я вздохнула. Села на лавочку у подъезда. Настя села рядом.
— Ничего не происходит, — сказала я честно. — Мы просто... переглядываемся. Я же говорила.
— И всё? — Настя прищурилась.
— И всё. Иногда он улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Всё.
— А разговаривали? Писали друг другу?
— Нет.
Настя откинулась на спинку лавочки и уставилась в небо.
— Лерка, вы ненормальные, — вынесла вердикт. — Он на тебя смотрит так, будто ты центр вселенной. Ты на него — так же. А ничего не происходит.
— А что должно происходить? — тихо спросила я.
— Ну не знаю, — Настя пожала плечами. — Он мог бы подойти. Поговорить. Позвать куда-то. Написать, в конце концов. А вы просто смотрите. Как два дурака.
Я молчала. Потому что не знала, что ответить.
— Лер, — Настя повернулась ко мне. — А ты сама чего не подойдёшь?
— Я? — я уставилась на неё. — С ума сошла? А что я скажу?
— Ну, спроси что-нибудь. Про уроки, про музыку, про погоду. Неважно. Главное — начни разговор.
— Не могу, — прошептала я. — Страшно.
— Чего страшно?
— Вдруг ему это не нужно? Вдруг он просто так смотрит? Вдруг я всё придумала?
Настя закатила глаза.
— Ты точно дура, — сказала она, но без злости. — Ладно, давай зайдём, а то я замёрзла.
Мы зашли в подъезд, поднялись на её этаж. Всю дорогу я думала о её словах.
Может, она права? Может, надо сделать первый шаг?
Но как?
Я не знала.
Прошло две недели.
Две долгих, бесконечных недели с тех пор, как мы с Настей строили планы в её комнате и я твёрдо решила: подойду. Скажу. Сделаю первый шаг. Все каникулы я потратила на обдумывания и идеи, что же ему сказать. Советовалась с Настей, но она, как и ожидалось, отвечала «Главное — начни разговор».
В понедельник первой недели после каникул я пришла в школу пораньше. Специально. Чтобы успеть поймать его до уроков. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, я несколько раз останавливалась перед дверью, чтобы выдохнуть. Зашла в класс. Пусто.
Я села за свою парту. Ждала. Он вошёл за минуту до звонка. Я увидела его сразу — и всё внутри оборвалось.
Он был злой.
Я не знаю, как это объяснить, но это читалось во всём. В том, как он нёс рюкзак — будто кирпичи. В том, как шёл — тяжёлой, раздражённой походкой. В лице — каменном, замкнутом, с плотно сжатыми губами. Под глазами залегли тени, скулы заострились.
Он даже не посмотрел в мою сторону. Прошёл мимо, бросил рюкзак на свою парту у окна, плюхнулся на стул и нацепил наушники. Уставился в окно. На меня — ноль внимания.
Весь мой план, вся решимость, все слова, которые я репетировала на каникулах перед зеркалом — всё рассыпалось в один момент. Я не могла подойти к нему, когда он такой. Не могла.
На алгебре он молчал. Ни разу не обернулся. Сидел, смотрел в тетрадь, иногда в окно. Я украдкой бросала на него взгляды и чувствовала, как внутри всё сжимается.
На перемене он вышел в коридор. Я пошла за ним — на автомате, не думая. Остановилась в десяти метрах. Он стоял в самом конце коридора, у окна, прислонившись плечом к стене, смотрел в телефон. Ни с кем не разговаривал. К нему подходил Костя — что-то спросил, кажется. Ваня мотнул головой, и Костя отвалил.
Я не подошла.
Просто стояла, смотрела и не могла сделать шаг. А потом Настя дёрнула меня за рукав — позвала в столовую. И я ушла.
Во вторник была контрольная по алгебре.
Я сидела над листом, вцепившись в ручку, и думала только о том, чтобы не провалиться. Примеры плыли перед глазами, цифры сливались в кашу. Я писала, зачёркивала, снова писала — и всё это на автомате. Потому что краем глаза я всё равно видела его.
Он писал быстро. Я слышала, как скрипит его ручка. Иногда он останавливался, смотрел в потолок, потом снова склонялся над листом.
Когда контрольная закончилась, я подняла голову, чтобы посмотреть на него. Но его уже не было.
Просто пустая парта. Рюкзак исчез. Он ушёл сразу после звонка — вылетел из класса быстрее всех. Я даже не заметила.
— Куда он? — спросила я у Насти.
— Кто? А, Ваня? — она пожала плечами. — Не знаю. Он всегда так уходит.
Я кивнула. Сглотнула ком в горле.
В среду его не было в школе совсем.
Я пришла утром, села на своё место и сразу посмотрела на его парту. Пусто. Рюкзака нет. Наушников нет. Его нет.
— Заболел? — спросила я у Насти.
— Не знаю, — она пожала плечами. — Может. А может прогуливает.
Я смотрела на пустую парту весь день. На алгебре, на русском, на литературе. На физре я смотрела на баскетбольное кольцо и представляла, как он закидывает мяч. Но его не было.
Внутри образовалась пустота. Холодная, тягучая, противная.
Я считала минуты до звонка.
В четверг он появился.
Я увидела его в коридоре, когда шла из столовой. Он шёл навстречу в сопровождении завуча. Ваня выглядел уставшим, но спокойным. Они о чём-то разговаривали, завуч что-то говорила, он кивал.
Я замерла посреди коридора. Люди обтекали меня, кто-то толкнул, извинился, я не слышала.
Он прошёл мимо в метре от меня. И даже не посмотрел. Просто не заметил.
Или сделал вид, что не заметил.
Я развернулась, смотрела ему в спину, пока они не скрылись за поворотом. Сердце билось где-то в ушах. В груди было горячо и больно одновременно.
— Чего застыла? — Настя подошла сзади. — Пойдём, сейчас урок.
— Иду, — сказала я. И пошла.
В пятницу я сама убегала после уроков.
У меня был вокал. Каждую пятницу в шесть вечера я должна была быть в музыкалке. Я вылетела из школы сразу после последнего звонка, даже не попрощавшись с Настей нормально. Потому что если бы я осталась, если бы увидела его ещё раз, я бы, наверное, не ушла. Или наоборот — ушла бы, но с разбитым сердцем.
Я бежала по улице, сжимая в руке ключи от дома, и думала о том, что это какой-то дурацкий знак. Мы как будто разминулись во времени и пространстве, хотя сидели в одном классе, дышали одним воздухом. То он был не в духе. То я была занята. То его не было. То меня не было.
Как будто кто-то специально ставил между нами невидимые стены.
Понедельник новой недели ничего не изменил.
Он снова был уставшим. Снова злым. Сидел в наушниках, не смотрел по сторонам. Я смотрела на него и чувствовала, как надежда, которая ещё теплилась где-то внутри, медленно затухает.
Во вторник он мелькнул в коридоре — я даже не успела подойти, он уже скрылся за дверью кабинета.
В среду я пыталась поймать его взгляд на алгебре. Он сидел, уткнувшись в тетрадь, и даже головы не поднял. Я смотрела на него так долго, что Настя толкнула меня локтем.
— Лер, ты чего? — шепнула она.
— Ничего, — ответила я и отвернулась.
В четверг он разговаривал с Костей на перемене. Они стояли у окна, о чём-то спорили, жестикулировали. Я прошла мимо, делая вид, что очень занята. Сердце колотилось. Он не окликнул.
В пятницу я снова убегала на вокал.
И так прошли недели. Я перестала ждать. Просто сдалась.
Потому что каждый раз, когда я видела его, во мне загоралась надежда. Маленький огонёк, который разгорался всё ярче с каждым взглядом, с каждой улыбкой, с каждым мгновением, когда наши глаза встречались. А когда ничего не происходило — надежда гасла, оставляя после себя холодную пустоту. И с каждым разом гасить этот огонь было больнее. Я устала зажигать его заново.
Настя пыталась меня подбодрить.
Она была хорошей подругой. Правда. Каждый день она находила новые слова.
— Лер, ну не дёргайся ты так, — говорила она, когда я в очередной раз смотрела на пустую парту. — Подойдёшь. Всё будет.
— Ага, — отвечала я и отворачивалась.
— Может, у него правда проблемы? — предполагала она. — Ну, дома что-то или ещё. Он же не всегда такой был.
— Может, — соглашалась я.
— Или ты сама накручиваешь. Может, он тоже хочет подойти, но не решается.
— Ага, — снова говорила я.
Настя вздыхала. Обнимала меня за плечи.
— Лерка, ну не кисни. Всё наладится.
— Ага.
Я устала.
Устала ждать. Устала надеяться. Устала бояться.
К концу недели я опустила руки окончательно. Перестала выглядывать его в коридорах. Перестала оборачиваться на каждый шорох. Перестала думать о том, что скажу, когда подойду.
Я просто плыла по течению.
Школа. Дом. Уроки. Вокал. Сон. Школа. Дом. Уроки. Вокал. Сон.
Бесконечный круг, в котором не было места надежде.
В пятницу вечером я отправилась на вокал.
Уроки закончились в два, я забежала домой, перекусила на ходу — бутерброд с сыром, который жевала, стоя у холодильника — схватила гитару и поехала в музыкалку.
Автобус был полупустой. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как за окном проплывает город.
Ноябрь.
Самое тоскливое время года.
Небо было серым, низким, давило на плечи. Моросил мелкий дождь, и в его каплях расплывались огни фонарей и вывесок. Люди на остановках кутались в куртки, поднимали воротники, прятали лица в шарфы.
Я смотрела на всё это и думала о том, как всё совпадает. Моё настроение и эта погода. Серо. Холодно. Безнадёжно.
В музыкалке было как всегда.
Ирина Сергеевна — женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом и собранными в тугой пучок седеющими волосами — встретила меня в коридоре. Скрестила руки на груди, посмотрела на часы.
— Явилась, — сказала она вместо приветствия. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь. — Проходи, жду уже десять минут.
Я молча прошла в класс. Села на стул, положила гитару на колени. Пальцы сами собой забегали по струнам, извлекая тихий, никому не нужный аккорд.
— Что сегодня? — спросила я без особого интереса.
— Распевки, гаммы, и потом доработаем твою программу, — она села за пианино, поправила очки. — У тебя с дыханием опять проблемы. На отчётном концерте позориться будешь.
Я вздохнула.
Распевки. Гаммы. Снова распевки.
Я открыла рот, попыталась петь. Голос звучал глухо, без огня, без жизни. Я старалась — правда старалась — но внутри было пусто. И эта пустота выливалась в звук.
— Выше! — рявкнула Ирина Сергеевна, ударив по клавише. — Грудью работай! Ты что, спишь на ходу?
— Не сплю, — буркнула я, глядя в пол.
— А звучишь как сонная муха. Давай ещё раз.
Я пела. Она слушала, морщилась, делала замечания.
— Ниже! Опять ниже! Ты куда проваливаешься? Держи ноту!
— Дышу я, — сказала я.
— Плохо дышишь. Ещё раз.
Я снова пела. И снова. И снова.
В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне всё равно. Абсолютно. На её замечания, на гаммы, на эту дурацкую программу. На отчётный концерт, где я якобы опозорюсь. На музыку, которую когда-то любила.
Всё казалось бессмысленным.
Зачем это всё? Зачем петь, если внутри пусто? Зачем стараться, если ничего не получается? Зачем вообще что-то делать, если единственный человек, ради которого хотелось просыпаться по утрам, даже не смотрит в твою сторону?
— Лера! — голос Ирины Сергеевны вырвал меня из мыслей. — Ты где витаешь? Я тебе уже третий раз говорю — вдох глубже!
— Я поняла, — сказала я.
— Ничего ты не поняла. Ладно, — она захлопнула крышку пианино. — На сегодня хватит. Дома поработай над дыханием. И гитару настрой — у тебя вторая струна врёт.
Я кивнула. Убрала гитару в чехол, застегнула молнию, надела рюкзак. Вышла в коридор, не попрощавшись.