глава 18 - откровения
Он кивнул, и мы пошли рядом.
Сначала молча.
Снег хрустел под ногами — ритмично, мягко, как будто кто-то специально подкладывал нам под подошвы свежий, только что выпавший порошок. Хруст-хруст-хруст. Я ловила этот звук и чувствовала, как он отзывается где-то внутри, успокаивает, настраивает на какой-то особый лад.
Гитара за спиной тихо звенела на каждый шаг. Струны отзывались на вибрацию, и иногда мне казалось, что она поёт — тихо, едва слышно, какую-то свою, никому не известную мелодию. Я придерживала её рукой, чтобы не слишком болталась, но всё равно каждый мой шаг отдавался в ней лёгким, почти невесомым звуком.
Было холодно.
Ноябрьский вечер давал о себе знать — воздух обжигал лёгкие, щипал щёки, заставлял ёжиться. Я чувствовала, как холод пробирается под куртку, как пальцы в перчатках начинают неметь, как нос предательски краснеет.
Но я почему-то не чувствовала этого.
Сердце билось где-то в горле, разнося по телу горячую кровь, и эта горячая кровь согревала лучше любой одежды. Я не чувствовала холода. Я чувствовала только его — рядом.
Я косилась на него.
Старалась делать это незаметно, чтобы он не поймал мой взгляд. Поворачивала голову чуть-чуть, стреляла глазами из-под ресниц и сразу отводила взгляд, боясь, что он заметит.
Он шёл, сунув руки в карманы чёрной куртки. Куртка была обычная — пуховик, наверное, с капюшоном, который сейчас был откинут на спину. Руки глубоко в карманах, плечи чуть ссутулены, взгляд устремлён прямо перед собой.
Он смотрел вперёд, на дорогу, на падающий снег, на фонари вдалеке. Не на меня. Ни разу не посмотрел за всё время, пока мы шли молча.
Я смотрела на его профиль и видела, как на тёмных, длинных ресницах повисают крошечные белые точки. Они дрожали, когда он моргал, но не падали — цеплялись, держались, делали его взгляд ещё более глубоким, ещё более загадочным.
Профиль у него был красивый.
Очень красивый. Я вдруг поняла это с какой-то ослепительной ясностью, будто раньше не замечала.
— Вань, — осторожно начала я, нарушая тишину.
Голос прозвучал тихо, почти робко. Я боялась спугнуть этот момент, боялась, что он закроется, уйдёт в себя, как делал эти две недели. Но молчать дальше было невозможно — тишина давила, требовала, чтобы её разорвали.
— А почему ты там сидел? Ну, на лавочке? Домой не хотелось?
Он помолчал.
Сделал несколько шагов, глядя прямо перед собой. Я уже думала, что не ответит, что вопрос повиснет в воздухе и упадёт в снег, никем не поднятый.
Но потом он вздохнул.
Неглубоко, коротко, но в этом вздохе было столько всего, что у меня сердце сжалось.
— Не хотелось, — ответил он.
— Почему?
Снова молчание.
Мы прошли ещё шагов десять. Я считала их про себя — раз, два, три, четыре... На десятом шаге он заговорил.
— Дома не очень, — сказал он. Голос ровный, спокойный, но в этом спокойствии чувствовалась такая усталость, такая давняя привычка к этому «не очень», что у меня внутри всё перевернулось. — Я часто ухожу куда-нибудь, когда там... ну, нехорошо.
— Нехорошо?
Я переспросила, потому что не могла поверить, что он говорит это мне. Так просто. Так открыто.
Он не смотрел на меня. Шёл и смотрел вперёд.
— Ага.
Я смотрела на его профиль, на снег в волосах, на то, как он сжимает губы после каждого слова, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не жалость — нет. Что-то другое. Более глубокое. Более настоящее.
— А что значит «нехорошо»? — спросила я тихо.
Почти шёпотом. Боясь спугнуть его откровенность, боясь, что он закроется, если я скажу громче.
Он пожал плечами.
Это движение — такое знакомое, такое привычное — сейчас выглядело иначе. Не защита, не отстранение, а попытка собраться с мыслями. Он долго молчал. Шёл и молчал, и я не торопила.
Снег падал. Фонари мелькали. Машины проезжали мимо.
— По-разному, — сказал он наконец. — Иногда мать орёт. Не потому что злая, а просто... ну, срывается. Работа, усталость, вечно деньги считать. У неё смены по двенадцать часов, приходит никакая. А тут я со своими проблемами. Иногда ей просто надо выпустить пар.
Он говорил это ровно, будто о погоде. Будто не о себе.
— А иногда — тишина, — продолжал он. Голос чуть дрогнул. — Такая, что выть хочется. Она вечно на работе, а когда приходит — ей всё равно. Спросит про оценки для галочки и уйдёт в телик. Или в телефон. Или просто спать. И я как пустое место.
Последние слова он произнёс совсем тихо. Почти беззвучно.
Я слушала и чувствовала, как ком подступает к горлу.
— А отец? — спросила я осторожно. Еле слышно.
Он усмехнулся. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.
— Не знаю, где он, — ответил он. — Ушёл давно. Лет в пять, наверное. Даже не помню его. Только какая-то тень в памяти — высокий, кажется, с бородой. Или мне кажется. Мать говорит, что алкаш был, что пил и руки распускал, но мне от этого не легче. От этого ничего не легче.
— Ваня... — начала я.
И замолчала.
Потому что не знала, что сказать. Какие слова тут подберёшь? Что скажешь человеку, который рос один, без отца, с вечно занятой матерью, который привык быть пустым местом?
Никакие слова не помогут. Я это знала.
— А у тебя? — спросил он вдруг.
Повернулся ко мне. В глаза посмотрел — впервые за всё время, пока мы шли.
— Ты говорила, переехала. Почему?
Я замялась.
Обычно я не рассказывала это никому. Даже Насте не рассказывала всего — только общие слова, только «так сложилось», только «обстоятельства». Слишком больно было копаться в этом, слишком тяжело.
Но сейчас, под этим снегом, в темноте, рядом с ним — почему-то захотелось сказать правду.
— У меня отец умер, — сказала я тихо. — Два года назад.
Он остановился.
Резко, будто наткнулся на невидимую стену. Повернулся ко мне всем корпусом. В глазах мелькнуло что-то — удивление, сочувствие, понимание. В свете дальнего фонаря они блестели, эти глаза, и в них было столько тепла, что я чуть не расплакалась.
— Лера... — сказал он тихо. — Я не знал.
— Откуда тебе знать, — я пожала плечами.
Старалась, чтобы голос звучал ровно. Чтобы он не видел, как дрожат губы.
— Мы потом переехали сюда. К маминому новому мужу. Андрею.
— К отчиму?
— Ага, — я кивнула. — Он нормальный. Даже слишком нормальный. Пытается подружиться, заботится, спрашивает, как дела. Всё делает правильно. А я не могу. Он чужой. Понимаешь?
Он кивнул. Медленно, серьёзно.
— Понимаю.
— И город чужой, — продолжала я.
Слова лились сами собой. Будто плотину прорвало — всё, что я копила два года, всё, о чём молчала, всё, что держала внутри, выходило наружу.
— И школа чужая. И всё вокруг чужое. Иногда просыпаюсь ночью и не понимаю, где я. Смотрю в потолок — а он не тот. Стены не те. Запах не тот. Хочется обратно, в старую квартиру, в старую жизнь. Где папа был жив. Где всё было понятно. Где я знала, что будет завтра.
Голос дрогнул.
Я отвернулась, чтобы он не видел моих глаз. Смотрела на сугроб у обочины, на снег, который всё падал и падал, заметая следы.
Мы снова пошли.
Молча.
Снег всё падал.
Он падал на нас, на дорогу, на крыши домов. Город затих, притих, закутался в белое одеяло. Где-то вдалеке лаяла собака, но звук доносился приглушённо, будто сквозь вату.
— Тяжело, наверное, — сказал он тихо.
— Бывает, — ответила я, справившись с голосом. — А ты как справляешься?
Он усмехнулся. Но усмешка была не горькой, а какой-то... смиренной, что ли. Будто он давно принял это как данность.
— Привык, — сказал он. — Сам по себе. Еда есть, крыша есть, школа есть. Деньги мать оставляет на карточку, продукты в холодильнике. А остальное... как-то само.
— Почему сам по себе? — сказала я. — Вон, друзья есть. Настя, Никита. Ты же с ними тусуешься иногда.
Он покачал головой.
— Они не друзья, — ответил он. — Так, приятели. Посидеть вместе, поболтать, в баскет погонять. А чтобы по-настоящему...
Он запнулся.
Я смотрела на него и видела, как дрогнули его губы. Как он сжал челюсть, собираясь с мыслями.
— Чтобы рассказать всё, как тебе сейчас, — продолжал он. Голос низкий, чуть хриплый. — Чтобы позвонить ночью и знать, что не пошлют. Чтобы не быть одному, когда плохо. Чтобы кто-то просто был рядом и ничего не требовал. Такого нет.
Я смотрела на его профиль, на снег в его волосах, на то, как он говорит это спокойно, будто о погоде, и чувствовала, как сердце разрывается.
На части. В клочья.
Потому что я понимала его. Понимала каждой клеточкой, каждой частичкой души.
— А хочешь? — спросила я осторожно.
Он повернулся ко мне.
Посмотрел в глаза. Долго. Пристально. Так, что я забыла, как дышать. В его взгляде было что-то такое... глубокое, что ли. Тёмное и светлое одновременно. Будто он заглядывал мне в душу.
— Не знаю, — ответил он честно. — Наверное, хочу.
Мы шли дальше.
Я чувствовала его рядом.
Тепло, которое исходило от него, несмотря на холод. Запах — табака, снега, его собственный, какой-то особенный запах, который я ни с чем не могла спутать. Его присутствие — такое сильное, такое ощутимое, будто между нами протянулись невидимые нити.
Впервые за долгое время я чувствовала, что здесь и сейчас — именно то место, где я должна быть. Рядом с ним.
— Вань, — сказала я, когда до дома оставалось метров сто. — Можно спрошу?
— Спрашивай.
— Ты поэтому тогда с Костей подрался? Из-за того, что он про отца сказал?
Он усмехнулся. Коротко, без веселья.
— Не только, — ответил он. — Он вообще козлина иногда. Давно уже нарывался. То заденет, то подколет, то сделает вид, что по-дружески, а сам гадость какую-то ввернёт. Достал уже. А в тот день... ну, то, что он при всех ляпнул про отца... это было последней каплей. Я просто слетел с катушек. Даже не помню, как ударил.
— Мне жаль, — сказала я тихо. — Что у тебя так.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся чуть-чуть.
— А мне не жаль, — ответил он. — Если бы не всё это, я бы не сидел на той лавочке. И не встретил бы тебя.
У меня сердце пропустило удар.
Буквально. Остановилось на секунду, а потом понеслось вскачь, забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Ты это серьёзно? — прошептала я.
Голос сорвался. Я не узнала его.
— Ага, — ответил он просто.
Мы дошли до моего дома.
Пятиэтажка стояла перед нами — серая, обшарпанная, с облупившейся краской и вечно сломанным домофоном. Обычная панелька, каких тысячи в этом городе. Но сейчас, в свете фонаря, под падающим снегом, она казалась почти красивой.
Фонарь горел прямо над дверью подъезда — жёлтый, с чуть мигающей лампой. Свет падал на нас кругом, выхватывая из темноты.
Я смотрела на него.
На этого парня, который казался всем таким холодным и равнодушным. Который ни с кем не дружил по-настоящему. Который сидел в наушниках и отгораживался от мира. Который подрался с Костей из-за отца. Который сказал Иринке всё в лицо — ради меня.
А на самом деле он был просто очень одиноким.
Таким же одиноким, как я.
И я поняла, что пропала.
Совсем. Окончательно. Безнадёжно.
— Вань, — прошептала я.
— М?