глава 6 - очень тесно
Он кивнул. Поставил стул — под ним он даже не шатался, слишком высокий и тяжёлый для этого хлипкого стула, — забрался на него. Одним движением накинул гирлянду на гвоздь. Поправил, чтобы висела ровно.
— Нормально? — спросил, глядя на меня сверху вниз.
— Криво, — сказала я.
Он усмехнулся. Той самой кривой усмешкой, от которой у меня внутри что-то ёкало.
— Поправь.
Я подошла, встала на цыпочки, пытаясь дотянуться. Стул подо мной даже не стоял, я просто тянулась с пола. Бесполезно.
— Не достаю, — призналась я.
Он посмотрел на меня сверху вниз. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — может, насмешка, может, что-то другое.
— Лезь сюда, — сказал он вдруг.
— Куда?
— На стул. Вместе встанем.
Я замерла.
Стул был старый, деревянный, с одной ножкой чуть короче других. На него и одному-то забираться было страшновато. А вдвоём...
— Ты серьёзно?
— А что? — он пожал плечами. — Не упадём. Я держу.
Он протянул руку.
Я смотрела на его ладонь. Большую, с длинными пальцами. Ту, которая совсем недавно сжимала моё запястье. Ту, от которой всё ещё горела кожа.
Я помедлила секунду. Потом взялась за неё.
Его пальцы сомкнулись на моей руке — крепко, надёжно. Он помог мне забраться на стул, и я оказалась рядом с ним на этом узком, шатком сооружении.
Тесно. Очень тесно.
Стул жалобно скрипнул под нашим общим весом. Я вцепилась в его плечо, чтобы не упасть, и только потом поняла, что сделала.
— Держу, — сказал он тихо.
И я почувствовала его руку на своей талии.
Его пальцы легли мне на бок — чуть выше бедра, прямо через кофту. Я чувствовала их сквозь ткань. Каждый палец. Тепло, которое от них шло. То, как они чуть сжимались, фиксируя меня на месте.
Я перестала дышать и развернулась к нему спиной.
— Поправляй, — сказал он мне в затылок, всё ещё держа за талию.
Голос низкий, тихий. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих волосах. Тёплое, лёгкое, от него по коже головы побежали мурашки. Они побежали дальше — по шее, по спине, вниз по позвоночнику, оставляя за собой дорожку из огня.
Я подняла руки к гирлянде, но пальцы не слушались. Они дрожали. Я чувствовала его запах — табак, дождь и что-то ещё. Что-то тёплое, от чего внутри всё переворачивалось. Мне хотелось вдохнуть глубже, запомнить, унести этот запах с собой.
Я чувствовала его грудь за своей спиной — твёрдую, широкую. Чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка при каждом вдохе. Чувствовала его руку на своей талии — тяжёлую, горячую, уверенную.
Его пальцы чуть двигались — не специально, просто чтобы удержать равновесие — и от каждого этого движения по телу пробегала дрожь. Я боялась, что он её почувствует. И одновременно с этим боялась, что нет.
— Выше, — сказал он. — Левее.
Я потянулась, поправляя гирлянду. Мои пальцы коснулись бумажных звёзд, поправили одну, другую. Блёстки посыпались вниз, оседая на моих руках, на его руках, на стуле.
Но я почти не понимала, что делаю. Все мысли были заняты только им.
Тем, как он дышит. Тем, как его пальцы сжимаются на моей талии. Тем, как его дыхание касается моей шеи — там, где волосы чуть приподняты, открывая кожу.
Я чувствовала каждый его вдох. Каждый выдох. Они были тёплыми и ритмичными, и мой пульс невольно подстраивался под них.
— Так нормально? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, чужо. Я даже не узнала его.
— Ещё чуть-чуть, — ответил он.
Я поправила последнюю звезду. Руки дрожали так, что звезда качалась на нитке.
— Теперь хорошо, — сказал он.
Но не убрал руку.
И я не двигалась.
Мы стояли так несколько секунд. Я — прижатая к нему спиной, чувствуя его руку на своей талии, его дыхание на своей шее. Он — молча, неподвижно, будто тоже забыл, что нужно отпустить.
В зале было тихо. Только наше дыхание — его ровное, моё сбившееся — и тихий звон колокольчиков от сквозняка.
Я боялась пошевелиться. Боялась, что если двинусь, этот момент исчезнет. Растворится. И больше никогда не повторится.
Потом он чуть отстранился.
— Слезай, — сказал тихо. — Я подержу.
Его рука на талии сжалась сильнее — на секунду, просто чтобы подстраховать, пока я слезаю. Я шагнула вниз, чувствуя, как его пальцы скользят по моей кофте, исчезая.
Он спрыгнул следом. Приземлился легко, бесшумно.
— Дальше, — сказал он и пошёл к следующей стене.
А я стояла и пыталась отдышаться.
Потому что внутри всё горело.
Он уже переставлял стул к другой стене, а я всё ещё чувствовала его руку на своей талии. Его дыхание на затылке. Его запах, который, кажется, въелся в мои волосы, в мою кофту, в мою кожу.
Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один.
— Ты идёшь? — крикнул он, не оборачиваясь.
— Да, — выдохнула я и потащила коробку за ним.
Следующий час мы работали.
Он переставлял стул, забирался на него, вешал гирлянды. Я стояла внизу и подавала.
— Дай ту, с колокольчиками.
Я ныряла в коробку, находила нужную гирлянду, распутывала, подавала ему. Он брал, вешал. Иногда просил поправить. Иногда говорил, что так сойдёт.
Мы двигались вдоль стен. Он вешал — я подавала. Он переставлял стул — я тащила коробку. Мы работали молча, но это молчание не было пустым. Оно было наполнено чем-то, чего я не могла назвать.
Иногда он оборачивался и смотрел на меня.
Просто смотрел.
Я чувствовала его взгляд кожей. Затылком. Спиной. Каждый раз, когда он смотрел, у меня внутри всё замирало, а потом начинало кружиться в каком-то странном танце.
Я отводила глаза. Делала вид, что очень занята коробкой. Что мне нужно срочно перебрать гирлянды, распутать ленты, сложить бумажные цветы.
Но внутри всё пело.
Каждый раз, когда он смотрел, во мне что-то включалось. Какая-то мелодия. Тихая, едва слышная, но она звучала — в груди, в висках, в кончиках пальцев.
Я подавала ему очередную гирлянду. Наши пальцы соприкасались — на секунду, случайно. У меня перехватило дыхание.
Он забрал гирлянду, повесил, обернулся.
— Устала? — спросил вдруг.
— Нет, — ответила я слишком быстро. — Нормально.
Он кивнул. Посмотрел на меня ещё раз. Дольше, чем обычно.
— Скоро закончим, — сказал он.
— Хорошо.
Но внутри я подумала: «Не скоро. Пожалуйста, не скоро».
Я смотрела на его спину, когда он тянулся к гвоздям. На то, как под футболкой двигаются мышцы. На то, как светлые волосы на затылке чуть влажные от пота. На то, как напрягаются руки, когда он вешает тяжёлую гирлянду.
Я смотрела и не могла насмотреться.
Когда он вешал гирлянды в дальнем углу, я стояла рядом и держала стул. Просто так. На всякий случай. Хотя он и без меня держался отлично. Но я всё равно держала.
Пальцы сжимали деревянную спинку, и я смотрела на него снизу вверх.
Он поворачивался, наши взгляды встречались.
Зелёные глаза смотрели на меня. Я тонула в них. Забывала, где я, что делаю, зачем.
— Готово, — сказал он.
И спрыгнул со стула. В последний раз.
Мы стояли рядом, посреди этого украшенного зала, и смотрели друг на друга.
Он был выше. Намного. Мне приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо.
Свет из окон падал на него сбоку, высвечивая золотом его волосы. Глаза казались ещё зеленее. На губах — лёгкая тень улыбки.
— Нормально получилось, — сказал он, оглядывая зал.
Я тоже посмотрела вокруг. Гирлянды свисали со стен разноцветными волнами. Колокольчики тихо звенели от сквозняка. Звёзды блестели, ленты колыхались, бумажные цветы покачивались. Зал преобразился. Стал праздничным. Живым.
— Красиво, — сказала я. — Спасибо тебе.
Он пожал плечами.
— Не за что. Это моя «общественная нагрузка».
— Всё равно спасибо. Без тебя я бы до утра провозилась. Или шею сломала.
Он усмехнулся.
— Это точно. Осторожная ты наша.
Я фыркнула.
— Я осторожная. Просто стул кривой.
— Стул кривой, — повторил он с лёгкой насмешкой. — Ага.
Пауза.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Я не знала, что сказать. Хотелось, чтобы он не уходил. Хотелось, чтобы мы ещё постояли так. Просто постояли.
Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Будто видел что-то, чего не замечал раньше.
Потом развернулся и пошёл к выходу.
Я смотрела ему вслед. На его широкие плечи. На походку — ленивую, спокойную, уверенную. На то, как он сунул руки в карманы джинсов.
Сердце колотилось где-то в горле. Я хотела что-то сказать — «Подожди», «Постой ещё», «Спасибо», «Ты мне нравишься» — но слова застряли где-то внутри.
У самых дверей он остановился.
Я замерла.
Он обернулся.
— Лера, — сказал он.
— Что?
— Лайк, кстати, видел. Который ты убрала.
Сердце рухнуло в пятки. Потом подпрыгнуло обратно и забилось где-то в горле.
Я открыла рот, но ничего не вышло. Только какой-то писк.
Он усмехнулся. Той самой кривой усмешкой.
— Там фото старое. У реки. Я его год назад выложил. Оно вообще никому не интересно. А ты поставила.
Я молчала. Стояла и молчала, чувствуя, как горят щёки.
— Потом убрала, — продолжил он. — Думала, я не замечу?
— Я... — наконец выдавила я. — Я случайно. Палец соскользнул.
Он хмыкнул.
— Палец соскользнул, — повторил. — Ага.
Пауза.
— Ты странная, — сказал он. — Но в хорошем смысле.
И вышел.
Дверь закрылась с тихим стуком. Эхо прокатилось по пустому залу, заставив колокольчики тихо звякнуть.
Я стояла посреди зала, среди гирлянд и бумажных цветов, и не могла пошевелиться.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей школе. Щёки горели огнём. В груди разливалось что-то тёплое, огромное, непонятное. Оно росло, распирало изнутри, и я боялась, что сейчас лопну.
Он видел.