глава 5 - стул
Утром я проснулась с противным чувством тревоги.
Сначала я не поняла, что это. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за окном моросит дождь — снова, опять, как каждый день в этом городе. Серое небо, серые стены, серая жизнь. А потом вспомнила.
Вчерашний вечер. Его страница. Лайк.
Я жалобно застонала и натянула одеяло на голову.
— Нет, — прошептала я в подушку. — Этого не было. Мне приснилось.
Но телефон, тихо лежащий на тумбочке, напоминал: было. И уведомление ему, скорее всего, пришло. И я теперь до конца жизни не смогу смотреть ему в глаза.
Я представила нашу следующую встречу. Он подходит, смотрит на меня с усмешкой и говорит: «Чего это ты мои старые фото лайкаешь? Делать больше нечего?» А я стою, красная как рак, и проваливаюсь сквозь землю. Или пытаюсь что-то объяснить, но получается только мычание.
— Вставай, — сказала я себе. — Ты взрослая девочка. Это просто лайк. Люди ставят лайки каждый день. Это ничего не значит.
Я села, потянулась за телефоном и зажмурилась, открывая чаты.
Сообщений от него не было.
Конечно, не было. С чего бы? Он даже не знает, что я существую. А если и знает — ему плевать. Он вообще на всех смотрит сквозь пустоту. Наверное, уже забыл, как я выгляжу.
Я выдохнула и поплелась в душ.
Сборы в школу прошли как в тумане. Я натянула джинсы, свитер, кое-как собрала волосы в хвост, выпила чай, который мама сунула мне в руки, и вышла под дождь.
Капли падали на лицо, стекали за воротник. Я шла, глядя под ноги, и прокручивала в голове сценарии.
Сценарий первый: он подходит и говорит: «Зачем ты лайкнула моё фото?»
Сценарий второй: он просто смотрит на меня с усмешкой, и я сразу всё понимаю.
Сценарий третий: он вообще не обращает внимания, и я могу делать вид, что ничего не было.
Последний вариант был самым вероятным и самым обнадёживающим.
Я зашла в школу, стряхнула капли с куртки и направилась к нашему месту — к скамейке у входа, где мы с Настей обычно встречались по утрам.
Её не было.
Я постояла минут пять, оглядывая толпу. Мимо проходили знакомые лица — ну, как знакомые, просто лица, которые я уже запомнила за эти дни. Кто-то кивнул, кто-то даже улыбнулся. Я кивала в ответ, но думала только о том, где Настя.
Потом достала телефон.
Сообщение от Насти, отправленное десять минут назад:
Настя: Лер, прости, я сегодня не приду(( отравилась чем-то, всю ночь пробегала в туалет, сейчас вообще труп. ты там без меня как-нибудь
Я: Блин, Насть, выздоравливай! А как же плакат? Нам же сегодня вешать
Настя: В том-то и дело(( я написала Ване, чтобы он тебе помог. ты же сегодня после уроков пойдёшь зал доделывать?
Я замерла.
Перечитала сообщение три раза.
Я: Ты написала Ване?
Настя: Ну да. Классуха же сказала ему помогать. А меня нет. Вот я и написала, чтобы он подошёл после уроков. Чё ты застыла?
Я: Ничего
Настя: Не ври. Ладно, мне бежать надо, а то мать зовёт. Ты справишься, не ссы. Он нормальный, не кусается. И потом, тебе же полезно с людьми общаться))
Я: Спасибо, подруга
Настя: Обращайся ❤️
Я убрала телефон в карман и прислонилась спиной к стене.
Четыре урока. Впереди четыре урока, на которых я должна буду сидеть и делать вид, что всё нормально. А потом — актовый зал. И он. И мы вдвоём. В пустом зале. С гирляндами.
— Господи, — прошептала я. — За что?
Стена за спиной была холодной. В коридоре гудели голоса, пахло булками из столовой, кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычная школьная жизнь. А у меня внутри была буря.
День тянулся бесконечно.
На первом уроке я не слышала ни слова. Сидела, смотрела в доску, но перед глазами было только его лицо. То, как он подмигнул вчера. То, как посмотрел в дверях. То, как его губы дрогнули в той странной полуулыбке.
Учительница что-то говорила про теоремы, чертила на доске какие-то треугольники, вызывала к доске, ставила оценки. Я кивала, но мысли были далеко. Я рисовала в тетради какие-то загогулины и краем глаза всё время косилась на дверь.
На третьем уроке я обернулась.
Сама не знаю зачем. Просто почувствовала на себе взгляд — физически, как прикосновение — и обернулась.
Он сидел на своём месте, у окна. Смотрел в телефон, как всегда. Наушники на месте. Белый провод тянулся к карману джинсов. Но когда я повернулась, он поднял голову.
Наши взгляды встретились. На секунду.
Я замерла. Он — тоже. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — интерес? удивление? любопытство? — и тут же пропало. Спряталось за той привычной пустотой, которую я уже видела в первый день.
Потом он снова уткнулся в экран, а я отвернулась так быстро, что чуть не свернула шею.
Сердце колотилось где-то в горле. Пульс стучал в висках, в ушах, в кончиках пальцев.
Он смотрел на меня. Он заметил, что я на него смотрю. Теперь он точно знает.
— Дура, — зашипела я себе под нос. — Дура, дура, дура.
На четвёртом уроке я уже ничего не соображала. Учительница что-то спрашивала, я кивала, но в голове была только одна мысль: после уроков. Актовый зал. Мы вдвоём.
Я смотрела на часы каждые пять минут. Стрелки ползли черепашьим темпом. Казалось, время специально издевается надо мной. Минута тянулась как вечность. Секунды были резиновыми.
Когда прозвенел звонок, я чуть не подпрыгнула на месте.
Все засобирались, зашумели, захлопали дверцами парт. Кто-то рванул к выходу, кто-то полез в рюкзак за телефоном, кто-то уже обсуждал планы на вечер. Я медленно собирала вещи, делая вид, что очень занята. Ручку в пенал, тетрадь в рюкзак, пенал туда же. Очень важные дела.
Краем глаза я следила за ним.
Он не торопился. Сидел, смотрел в телефон, ждал, пока все выйдут. Он даже не смотрел в мою сторону. Делал вид, что меня не существует.
Или правда не замечал?
Я вышла первой.
В коридоре было шумно — народ носился, орал, смеялся, кто-то уже жевал булки, купленные в столовой. Но я ничего не слышала. Я шла к актовому залу, и каждый шаг отдавался в висках. Ладони вспотели, хотя в школе было прохладно. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно за три метра.
— Это просто помощь, — бормотала я себе под нос. Шёпотом, чтобы никто не услышал. — Просто повесить украшения. Он поможет и уйдёт. Ничего личного. Мы даже разговаривать не будем. Он просто молча повесит и уйдёт. Всё хорошо.
Я толкнула дверь актового зала и вошла.
Там было тихо и пыльно, как вчера. Пахло деревом, старой тканью, пылью и ещё чем-то неуловимым — может, временем. Свет из высоких окон падал на сцену длинными полосами, в которых танцевали пылинки. Они кружились в воздухе, как маленькие призраки.
Наш плакат лежал на краю сцены — высохший, яркий, красивый. Буквы чёткие, цветы сочные. Хорошо получилось.
А в центре зала стояла огромная коробка, из которой торчали разноцветные ленты, гирлянды, бумажные цветы и ещё куча всего, что мы не разобрали вчера.
Я подошла к коробке и заглянула внутрь.
— Ничего себе, — выдохнула я. — Тут на час работы. На два. Как они хотят чтобы мы это повесили?
Я достала первую гирлянду — длинную, с пластиковыми колокольчиками, которые тихо звенели при каждом движении, создавая нежный перезвон. Потом вторую — с бумажными звёздами, покрытыми блёстками. Потом третью, четвёртую... Их было много. Очень много.
Я посмотрела на стены. Там, под самым потолком, через каждые пару метров торчали гвозди — специально для украшений. Старые, ржавые, но надёжные. Видно, школу украшали не первый год.
И все на высоте, до которой мне не дотянуться. Даже если встану на цыпочки. Даже если подпрыгну.
Я вздохнула и пошла за стулом.
В углу стоял тот самый старый деревянный стул, который мы вчера использовали как подставку для красок. Потёртый, с царапинами на ножках, видавший виды. Одна ножка была чуть короче других — заметно, если присмотреться.
Я притащила его к первой стене, поставила под гвоздём. Проверила — покачала, нажала. Вроде не шатается. Хотя кто его знает. Стул выглядел так, будто пережил войну.
Я забралась на него.
Стул жалобно скрипнул. Качнулся.
Я замерла, вцепившись в спинку. Постояла, прислушиваясь к своим ощущениям. Сердце колотилось где-то в пятках. Вроде держится.
— Ладно, — сказала я себе. — Будем работать. Осторожно.
Я взяла первую гирлянду с колокольчиками, встала на цыпочки, вытянула руку вверх. Пальцы скользнули по гвоздю, но зацепить гирлянду не смогли. До гвоздя было ещё сантиметров пятнадцать.
Я приподнялась ещё чуть-чуть, перенеся вес на носочки.
Стул качнулся сильнее.
Я взмахнула свободной рукой, ловя равновесие. Гирлянда звякнула, колокольчики жалобно зазвенели — трень-трень-трень, как сигнал тревоги.
Я замерла, боясь дышать.
Стул перестал шататься, но я чувствовала, что он вот-вот снова качнётся. Эта хрупкая стабильность висела на волоске.
— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Я попробовала снова. Потянулась. Ещё чуть-чуть. Ещё.
Пальцы коснулись гвоздя. Я попыталась накинуть на него гирлянду — и в этот момент стул качнулся снова. Сильнее. Опаснее.
Я вскрикнула, выронила гирлянду, взмахнула руками, пытаясь удержаться, и уже представила, как лечу на пол, когда дверь открылась.
Я дёрнулась от неожиданности. Стул заходил ходуном. Я замахала руками, теряя равновесие окончательно, и почувствовала, как падаю в пустоту.
Я зажмурилась, готовясь к удару. Но удара не было.
Чьи-то руки схватились за спинку стула, удерживая его. Стул перестал шататься. Замер на месте, как вкопанный.
— Стоять! — рявкнул голос прямо за моей спиной. — Не дёргайся!
Я застыла.
Открыла глаза.
Ваня стоял рядом, обеими руками вцепившись в спинку стула. Он смотрел на меня снизу вверх. Зелёные глаза — злые, встревоженные, с каким-то диким выражением — прожигали насквозь.
— Ты чего? — выдохнул он. — Решила убиться нахрен?
Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
Он был близко. Очень близко. Слишком близко.
Я видела каждую ресницу, каждую родинку, каждую прядь светлых волос. Видела, как вздымается его грудь — он запыхался, пока бежал.
— Я... — голос сел. Совсем. Пришлось прокашляться. — Я не достаю...
— Вижу, что не достаёшь, — перебил он. Голос уже не злой, а усталый. Как будто я ребёнок, который сделал глупость, и теперь его нужно спасать. — Слезай давай.
Он протянул руку.
Я смотрела на его ладонь. Большую, с длинными пальцами, с чуть сбитыми костяшками на кулаке. Рука, которой он только что держал стул, не давая мне упасть. Рука, которая могла бы поймать меня, если бы стул всё-таки рухнул.
— Чего застыла? — спросил он. В голосе появились нотки нетерпения. — Слезай. Я подержу.
Я осторожно протянула свою руку.
Его пальцы сомкнулись на моём запястье.
Крепко. Горячо. Надёжно.
Я шагнула вниз. Нога соскользнула с перекладины — стул был старый, скользкий, — и я чуть не полетела, но его рука дёрнула меня вверх, удерживая, притягивая к себе.
— Аккуратнее, — сказал он тихо.
И я оказалась рядом с ним. Близко. Слишком близко.
Он всё ещё держал меня за запястье.
Я чувствовала его пальцы на своей коже. Там, где они касались, разливалось тепло. Поднималось выше по руке, к плечу, к груди, к щекам, которые, кажется, горели огнём. Наверное, я была красная как рак.
Я смотрела на наши руки. Его ладонь, сжимающая моё запястье. Контраст — его пальцы такие большие, что, кажется, могут сомкнуться вокруг моей руки два раза.
Он не отпускал.
Я подняла глаза.
Он смотрел на меня. Прямо в глаза. Зелёные, глубокие, с каким-то странным выражением. Будто он видел меня впервые. Будто я была не просто "новенькая", не просто "одна из", а кто-то другой. Кого стоит разглядывать.
Секунда. Две. Три.
В зале было тихо. Только наше дыхание — его ровное, моё сбившееся — и где-то далеко шум дождя за окном.
— Отпусти, — прошептала я.
Голос прозвучал тихо, почти беззвучно.
Секунда. Две.
Он медленно разжал пальцы.
Я отдёрнула руку, но тепло осталось. Впечаталось в кожу. Горело на запястье, как клеймо.
— Спасибо, — выдохнула я.
— Зачем на стул полезла? — спросил он. Голос хриплый, низкий. — Я же пришёл помогать.
— Я не знала, когда ты придёшь, — сказала я. — Решила начать.
— Начала, — он хмыкнул. Усмешка вышла кривой, но не злой. — Чуть не убилась.
— Не убилась бы, — буркнула я. — Я осторожно.
— Осторожно она, — усмехнулся он. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Давай сюда гирлянды. Я буду вешать, ты подавать.
Он подошёл к стене, поднял гирлянду с колокольчиками, которую я уронила, и посмотрел наверх. Оценил высоту. Гвозди.
— На этот гвоздь?
— Ага. И там ещё, по всей стене. И на той стороне тоже.