глава 4 - случайность
Мы дорисовали плакат, когда за окнами уже стемнело.
За большими окнами актового зала чернел вечер. Фонари во дворе зажглись, разливая по мокрому асфальту жёлтые лужи света. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук долетал сюда приглушённым, почти нереальным.
Настя отодвинулась от плаката, отклонилась назад, как художник от мольберта, окинула взглядом наше творение и довольно кивнула:
— Красота.
Я тоже посмотрела на результат. Буквы получились ровными — я старалась, выводила каждую линию, хотя руки дрожали после его ухода. Цветы, которые рисовала Настя, раскинулись по углам яркими пятнами — красные, жёлтые, оранжевые, будто маленькое лето посреди осени.
— Завтра утром заберём, когда высохнет, — Настя встала, отряхивая джинсы от пыли. — Пошли, а то я с голоду умру. Там уже живот к спине прилип.
Я собрала кисточки, сложила краски в коробку, аккуратно закрыла крышку. В последний раз посмотрела на плакат. Буквы, цветы, яркие краски. Впервые за долгое время я сделала что-то полезное. И даже не хотелось провалиться сквозь землю.
Мы вышли из школы.
Ночная школа выглядела иначе. Тёмные окна, пустые коридоры за стеклянными дверями, только дежурный свет горит в холле. Охранник дядя Саша кивнул нам на прощание и что-то пробурчал про то, чтобы завтра не опаздывали.
Настя свернула к своему дому, махнув мне на прощание, и скрылась в арке. Я поплелась в свою сторону одна.
Улицы горели жёлтыми фонарями. В лужах отражались витрины закрытых магазинов, редкие машины проезжали мимо, обдавая брызгами. Пахло мокрыми листьями, выхлопными газами и близкой ночью. Где-то играла музыка из открытого окна, кто-то смеялся, кто-то звал кота — обычная жизнь, которая текла параллельно моей.
Я шла и думала о нём.
О том, как он стоял в дверях. О том, как обернулся. О том, как угол его губ дрогнул.
— Хватит, — сказала я вслух. — Хватит.
Дома было тихо.
Мама ещё на работе — она теперь часто задерживалась, чтобы заработать репутацию и уважение на новой должности. Андрей тоже где-то задерживался. Может, у него свои дела. Может, он тоже не знает, как себя вести в этой новой жизни.
Я разулась, бросила рюкзак в углу прихожей и прошла в свою комнату. Включила свет. Старый торшер в углу зажёгся с лёгким потрескиванием, разгоняя темноту жёлтым кругом.
Села на кровать. Достала телефон.
Экран засветился в темноте, и я смотрела на него пару секунд, не понимая, что делать дальше. Домашка? На завтра ничего не задали. Ужин? Не хочется. Спать? Рано.
И тут же — сама не знаю, как это вышло — пальцы сами открыли социальные сети.
Я не думала, что делаю. Совсем. Руки жили своей жизнью, пока мозг где-то парил в облаках. Просто пальцы сами набрали в поиске участников классной беседы его имя и фамилию. Те, что мелькнули в классном журнале, когда Ольга Михайловна выставляла оценки и называла фамилии.
Нашла. Нажала на профиль. И замерла.
Сердце забилось быстрее, хотя я ещё ничего не сделала. Просто смотрела на экран. На его имя. На маленькую аватарку, где было темно и не разобрать — просто чёрный квадрат с каким-то размытым пятном.
— Это просто любопытство, — прошептала я вслух. Голос в пустой комнате прозвучал странно, будто чужой. — Просто интересно. Ничего такого.
На аватарке было чёрно-белое фото. Он стоит спиной к камере, смотрит куда-то вдаль, на заднем плане — река или озеро, не разобрать. Лица не видно. Только фигура, плечи, светлые волосы, раздуваемые ветром. И этот ветер, кажется, я почти чувствую его.
Я выдохнула. Почему-то от этого фото стало спокойнее. Как будто он специально выбрал такое — чтобы оставаться загадкой. Чтобы никто не лез. Чтобы все смотрели, но не видели.
Я пролистала ниже.
Фото на странице было всего два.
Второе — вообще непонятное. Размытый кадр, похоже, ночной город, огни, мокрый асфальт, длинные тени от фонарей. Ни людей, ни лиц. Просто настроение. Просто момент.
Я рассматривала эти две фотографии так, будто это картины в музее. Приближала, отдаляла, искала детали. На первой, где он стоял спиной, я разглядела край татуировки на предплечье — или просто тень? Или показалось? Пальцы зудели приблизить ещё сильнее, но фото становилось размытым.
Постов не было. Ни статусов, ни записей на стене, ни репостов. Только профиль, подписи, дата регистрации — пять лет назад.
Он почти не был в сети. Последний раз — три дня назад.
Я смотрела на эту пустую страницу и почему-то чувствовала что-то странное. Будто подглядываю в замочную скважину. Будто делаю что-то запретное. Будто стою на цыпочках и пытаюсь заглянуть в чужую жизнь, куда меня не звали.
— Дура, — сказала я себе. — Это просто соцсеть. Все так делают.
Я хотела закрыть страницу, но пальцы замерли над экраном.
Смотрела на его фото. На эту спину, на эти волосы, на этот размытый горизонт за ним.
И тут я нажала «лайк». Случайно.
Я не хотела. Я вообще не понимала, как это вышло. Просто держала телефон, смотрела на фото — и вдруг палец сам собой коснулся экрана. Маленькое сердечко под аватаркой загорелось красным.
Я замерла.
Секунду смотрела на экран, не веря своим глазам. Сердце остановилось. Потом рухнуло куда-то вниз. Потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах.
— Нет. Нет-нет-нет.
Я нажала на сердечко снова. Судорожно, несколько раз, пока оно не погасло. Красный цвет исчез, стало серым, как было.
Выдохнула.
А потом до меня дошло.
Уведомление.
Ему пришло уведомление. Даже если я убрала лайк, уведомление могло остаться. Оно приходит сразу, а потом пропадает, если лайк убрать быстро, но не везде. Если он был в сети в этот момент — он увидел.
Я зависла.
Телефон выпал из рук на кровать.
— Господи, — прошептала я. — Господи, господи, господи.
Я схватила телефон снова. Открыла его страницу. Обновила. Он был не в сети.
Но это ничего не значит. Уведомления приходят даже офлайн. Они висят в телефоне, пока их не откроют. Если он зайдёт через час, через два, завтра утром — он увидит: «Лера Нестерова оценила ваше фото».
Я отшвырнула телефон на кровать. Он упал на подушку и замер, поблёскивая экраном.
Я вскочила и начала ходить по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Коврик под ногами сбился, я споткнулась, выругалась сквозь зубы и продолжила ходить.
Он не видел. Не мог видеть. Он редко заходит. Три дня назад был, значит, может, и сегодня не зайдёт. А если зашёл? Если он сейчас в сети? Если он увидел? Что он подумает? Что я какая-то психованная, которая лайкает его фото, пока он не видит? Что я за ним слежу? Что я...
Я схватила телефон. Проверила. Пусто. Уведомлений нет. Он не в сети.
Снова отшвырнула.
Снова села на кровать. Встала. Подошла к окну. За окном горели чужие окна, чужие жизни. Там кто-то смотрел телевизор, кто-то ужинал, кто-то ссорился. А я тут сходила с ума из-за дурацкого лайка.
Вернулась. Снова села.
— Дура. Ты дура. Какая же ты дура.
Я зарылась лицом в ладони и замерла так на несколько секунд. В темноте под веками плавали красные пятна.
Я выдохнула. Потом задержала дыхание. Потом снова выдохнула.
— Не видел, — сказала я вслух. — Не видел. Всё хорошо.
Я упала на спину, раскинула руки и уставилась в потолок. Трещина в углу, та самая, похожая на карту неизвестной страны.
— Я больше никогда не пойду в школу, — прошептала я в пустоту. — Никогда. Уеду обратно. Сменю имя. Буду жить в лесу с белками.
Телефон на столе молчал.
Я лежала и слушала, как колотится сердце. Оно стучало громко, на всю комнату. Или мне казалось. В тишине любой звук кажется громким.
Через пять минут я не выдержала. Встала, взяла телефон, открыла его страницу снова.
Он был не в сети.
— Всё хорошо, — сказала я. — Всё хорошо. Ты просто дура. Но это не преступление.
Я положила телефон на тумбочку у кровати и накрыла его подушкой. Чтобы не видеть. Чтобы не трогать. Чтобы не сделать ещё какую-нибудь глупость.
Потом легла сама, уставилась в потолок и думала о том, что завтра в школе, возможно, мне придётся смотреть ему в глаза.
И если он видел — я умру на месте. Прямо в коридоре. Упаду и умру. И это будет эпично.
А если не видел...
Я закрыла глаза.
Если не видел — я, наверное, всё равно умру. От страха, что он мог увидеть.
Глупая. Какая же я глупая.
Телефон под подушкой тихо звякнул.
Я подскочила как ужаленная. Сердце подпрыгнуло к горлу и застряло там. Схватила телефон, разблокировала дрожащими пальцами, открыла уведомления.
СМС от мамы: «Я задержусь, не скучай. Еда в холодильнике».
Я выдохнула так, будто пробежала стометровку, и откинулась на подушку.
— Нервы, — прошептала я. — Просто нервы.
Всё прокручивала в голове этот момент: как палец нажал на сердечко, как оно загорелось красным, как я в панике его гасила. И его взгляд. Тот самый, у дверей актового зала. Короткий. Тяжёлый. И эта дрогнувшая улыбка.
Я села, тряхнула головой, разгоняя навязчивые мысли, и посмотрела на угол комнаты.
Там, прислонённая к стене, стояла гитара.
Старая, с потёртым грифом, с парой царапин на корпусе — одна особенно глубокая, от того случая, когда я в восьмом классе уронила её с кровати. Моя. Единственное, что я привезла с собой из той жизни. Из того города. Из той квартиры. Из той меня.
— Займись делом, — приказала я себе вслух. — Хватит сходить с ума из-за ерунды.
Я встала, подошла к гитаре, взяла её в руки. Пальцы сразу легли на гриф привычно, будто и не было этого перерыва. Будто я вчера играла. Мышцы помнили.
Я села на кровать, пристроила инструмент на колено, прижала корпус к себе — тепло дерева, гладкая поверхность — и тихо перебрала струны.
Звук поплыл по комнате. Тихо, жалобно, как будто гитара тоже скучала по дому. По тем вечерам, когда я играла для себя, не боясь, что кто-то услышит.
Я закрыла глаза и начала перебирать аккорды. Те, что знала наизусть. Am, C, G, Dm. Старые, как мир. Под них можно петь почти всё — от народных песен до современной попсы.
В голове крутились обрывки мелодий, но ничего не складывалось. Я мычала себе под нос, пытаясь поймать ритм, но мысли всё время уползали к нему.
К Ване.
К его зелёным глазам.
К тому, как он посмотрел на меня в дверях.
К этому чёртову подмигиванию, которое мне, может, вообще показалось.
— Стоп, — сказала я громко. Голос в пустой комнате прозвучал резко. — Ты сейчас песню сочиняешь. Для концерта. Для школы. Не для него.
Я заставила себя сосредоточиться.
Концерт. Школа. Сцена. Люди в зале. Учителя, ученики, даже родители. И я — с гитарой, одна, под светом софитов.
От этой мысли внутри всё сжалось. Руки на секунду замерли на струнах. Но где-то глубоко, под слоем страха, теплилось что-то другое. Азарт? Интерес? Желание доказать?
Я не знала.
Я просто начала перебирать струны и напевать.
Сначала выходило коряво. Слова не складывались, рифмы были дурацкими, мелодия то убегала, то возвращалась, то вообще превращалась в кашу. Я хмурилась, начинала заново, снова сбивалась.
— Не то, — бормотала я. — Совсем не то.
Но постепенно — само собой, без усилий — начало получаться.
Пальцы сами нашли нужные аккорды, голос подстроился, слова потекли:
"Здесь стены помнят сотни голосов,
Здесь каждый класс оставил свой след.
Я среди них, я без особых слов,
Но этот дом даёт мне свет..."
Я замерла. Перестала играть. Перечитала в уме.
Неплохо. Немного пафосно, но для школьного концерта в самый раз. Можно развить. Сделать что-то тёплое, душевное, чтобы люди улыбались.
Я взяла телефон, открыла заметки и начала записывать. Пальцы летали по экрану, фиксируя строчки, пока они не улетели.
"Школа, ты не просто здание,
Ты место, где мы учимся летать.
Здесь каждое воспоминание —
Как в книге жизни новая печать..."
— Боже, какая чушь, — простонала я, перечитывая. — Кто так пишет? Это же ужас.
Но вычёркивать не стала. Вдруг пригодится. Вдруг это именно то, что нужно. Иногда самое пафосное оказывается самым правильным.
Я играла и напевала ещё минут двадцать. Рождались новые строчки, какие-то я оставляла, какие-то сразу удаляла, не жалея. Мелодия постепенно обретала форму — не слишком грустная, не слишком весёлая, какая-то... тёплая. Как воспоминание о доме, в который всегда можно вернуться.
Как воспоминание о том городе, где я была счастлива.
Когда в заметке набралось строчек десять, я отложила гитару и перечитала всё целиком. Получилось сыровато, но в целом — похоже на песню. Про школу, про годы, про то, как это место становится частью тебя. Даже если ты здесь новенькая. Даже если ты пока не чувствуешь этого.
— Настя просила показать, — вспомнила я.
Я открыла чат с ней. Набрала: «Набросала черновик, хочешь послушать?» — и тут же удалила.
Нет. Сначала надо записать нормально, чтобы она слышала мелодию. А то по тексту ничего не поймёт.
Я взяла телефон, открыла диктофон, пристроила его на подушке рядом. Вздохнула, прокашлялась, размяла пальцы.
— Поехали, — сказала я себе.
И начала играть.
Сначала просто проигрыш, чтобы войти в ритм, чтобы пальцы разогрелись. Потом запела — тихо, почти шёпотом, потому что дома никого, но всё равно стеснялась даже пустых стен:
"Сентябрь зажигает свечи в окнах,
Звонок зовёт на первый наш урок.
Мы все здесь немного одиноки,
Но вместе делаем последний вздох..."
Я зажмурилась на секунду — строчка про одиночество вышла слишком личной, слишком про меня. Но голос не дрогнул, пальцы продолжали перебирать струны.
"Школа, ты останешься в сердце,
Даже когда уйдём за порог.
Каждому открывшая дверцу,
Ты даёшь нам тысячи дорог..."
Я допела куплет и припев, потом замолчала, оборвав на полуслове. Нажала «стоп» на диктофоне.
Несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине. Сердце колотилось, как после пробежки.
Потом нажала «воспроизвести».
Голос лился из динамика — мой, но будто чужой. Дрожал в некоторых местах, срывался на высоких нотах, гитара чуть фонила — микрофон в телефоне так себе. Но в целом — нормально. Живо. По-настоящему.
Я нажала «поделиться» и отправила Насте голосовое.
И сразу замерла в ожидании.
Секунды тянулись бесконечно. Я смотрела на экран, на часики под сообщением: «доставлено», «просмотрено». И ничего.
Потом пришёл ответ — сначала просто смайлик с открытым ртом.
Потом ещё один.
Потом куча восклицательных знаков.
Потом ещё смайлики — огонь, сердечки, аплодисменты.
Потом голосовое от Насти. Я нажала, и её голос ворвался в комнату:
— ЛЕРКА! ЭТО ЧТО? ЭТО ТЫ САМА НАПИСАЛА? С ума сойти! Это же... это же прямо в душу! Я аж мурашками покрылась, слушай, реально! Ты это будешь петь на концерте, и все будут плакать, я гарантирую! Можно я это в профиль в ВК выложу? Шучу-шучу. Но если серьёзно — это огонь. Дописывай быстрее, я хочу целиком! И вообще, ты талант, Лерка. Я серьёзно.
Я улыбнулась. По-настоящему, широко, до ушей. Впервые за весь этот дурацкий вечер.
Набрала ответ:
— Рада, что понравилось. Буду доделывать. Споки)
— Споки! — прилетело сразу. — И выкини Ваню из головы, а то я тебя знаю!
Я замерла с телефоном в руке.
Откуда она...
А, ну да. Я же ей рассказывала про подмигивание. И про то, как он обернулся. И вообще, Настя всё видит, всё замечает.
Я закатила глаза и набрала:
— Спокойной ночи, Настя.
— Спокойной, влюблённая дурочка ❤️ — ответила она и добавила смайлик с сердечками.
Я фыркнула, отложила телефон и снова взяла гитару.
Влюблённая дурочка. Ну надо же.
Я не влюблённая. Я просто... заинтересованная. Просто любопытная. Просто...
Ладно. Неважно.
Песня не шла из головы. Я крутила аккорды, меняла слова, дописывала новые строчки. Постепенно темнота за окном сгустилась совсем, фонари горели ярче, в комнате горел только торшер в углу, и я сидела в этом жёлтом круге света, перебирала струны и чувствовала себя почти счастливой.
Почти.
Потому что иногда — просто иногда — в голову всё равно лезло: а он?
Что он сейчас делает? Сидит где-то в темноте своей комнаты? Слушает музыку? Думает о чём-то? Спит уже?
Видел ли он этот дурацкий лайк?
Я тряхнула головой и заиграла громче, чтобы заглушить мысли.
Не думать. Не думать. Просто петь.
"Школа, ты останешься в сердце,
Даже когда уйдём за порог..."
И где-то на задворках сознания мелькнуло: может, и он тоже останется.
Но я прогнала эту мысль прочь.
Не сейчас. Не сегодня.
Сегодня у меня есть песня. И это уже много.
Я играла, пока не заболели пальцы, пока не сел голос. Потом отложила гитару, забралась под одеяло и уставилась в потолок.
Телефон на тумбочке молчал.
Я закрыла глаза.
И перед тем как провалиться в сон, подумала: завтра в школу. Завтра я его увижу.
И это было одновременно страшно и... волнительно. Очень волнительно.