глава 3 - помощник
Последним уроком был классный час.
Классная руководительница — Ольга Михайловна, женщина лет пятидесяти с вечно озабоченным лицом и привычкой поправлять очки каждые пять минут, будто они всё время сползали с её усталого носа — зашла в кабинет и с порога объявила:
— Так, дети, через неделю День рождения школы. Нам поставили задачу подготовить актовый зал и сделать несколько номеров от класса.
Класс загудел. Кому-то было интересно, кому-то плевать, кто-то уже уткнулся в телефон и даже не поднял головы. Жизнь кипела по своим правилам.
Ольга Михайловна обвела всех взглядом — долгим, оценивающим, таким, каким учителя смотрят, когда решают, кого на что припахать — и остановилась на нашей парте.
— Настя, ты у нас обычно занимаешься оформлением. Возьмёшь на себя плакаты и украшение зала?
Настя, которая в этот момент рисовала в тетради очередного человечка — кажется, это был аниме-персонаж с огромными глазами, — подняла голову. Медленно, с достоинством, будто её отвлекли от важнейшего государственного дела.
— Ага, могу, — сказала она спокойно. — Только мне помощь нужна будет. Одной не успеть.
— Конечно, — кивнула классуха. — Кого хочешь в помощники?
Настя задумалась на секунду. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, как она перебирает варианты. И уже через мгновение поняла — сейчас будет что-то, что мне не понравится.
— Лера пусть поможет, — выдала Настя с довольным лицом. — Она новенькая, но ответственная. И вообще она поёт и на гитаре играет. Может, номер сделает?
Я замерла.
В прямом смысле. Перестала дышать, перестала моргать, перестала существовать. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в район пяток.
Настя посмотрела на меня с довольным лицом кота, который только что сожрал хозяйскую сметану. Я посмотрела на неё с ужасом приговорённого к казни.
— Что? — выдохнула я. — Насть, ты чего?
— А чё такого? — она пожала плечами с видом полной невинности. — Ты же поёшь. Я слышала, как ты в раздевалке напевала. У тебя круто получается.
— Это в раздевалке, а не на сцене! — зашипела я, чувствуя, как щёки начинают гореть.
— Какая разница? — Настя искренне не понимала. — Голос же тот же.
Ольга Михайловна уже смотрела на меня с интересом. Тем особенным учительским интересом, который означает: "Я нашла себе новую жертву для общественной работы".
— Лера, ты действительно занимаешься музыкой?
Я вздохнула. Глубоко, обречённо. Отпираться было бесполезно — Настя уже всё разболтала, и если я начну отказываться, это будет выглядеть странно. Или капризно. Или ещё как-нибудь не так.
— Вокал и гитара, — призналась я, глядя в парту. — Но я не выступала никогда. Так, для себя.
— Тем более, — классуха расплылась в довольной улыбке. Именно такой улыбкой, наверное, улыбаются пауки, когда муха сама залетает в паутину. — Отличный шанс попробовать. Готовь номер. Что-нибудь спокойное, лирическое. Неделя есть. Думаю, класс поддержит.
Класс безмолвствовал. Кому-то было всё равно, кто-то уткнулся в телефон, кто-то смотрел в окно. Поддержка была так себе, но Ольгу Михайловну это не смущало.
— А с украшениями вам... — она сделала паузу, обводя глазами ряды, сканируя оставшихся без дела, и остановилась на последней парте у окна. — Иван поможет. Хоть какая-то от тебя польза будет.
В классе кто-то хмыкнул. Кажется, Коля с предпоследней парты. Или кто-то из девчонок.
Я медленно повернула голову.
Он сидел, как всегда, в наушниках, и смотрел в окно. Казалось, он вообще не слышал, что происходит вокруг. Весь этот классный час, все эти разговоры про концерт, про украшения, про пользу — всё пролетало мимо него, как ветер. Он был где-то там, в своём мире, за стеклом, под серым небом.
— Иван! — повысила голос Ольга Михайловна.
Он медленно повернул голову. Снял один наушник.
— Чего?
— Я говорю, после уроков пойдёшь в актовый зал, поможешь девочкам зал украшать. Ты высокий, гирлянды вешать будешь. Хоть какое-то полезное дело.
Он посмотрел на неё пустыми глазами. В них не было ни злости, ни раздражения, ни даже интереса. Просто пустота.
— А если я не хочу?
— А если я позвоню твоей матери? — парировала классуха. — Или отцу? Кто там у тебя сейчас в доступе?
Он усмехнулся. Криво, без веселья. Горько как-то.
— Никто.
— Вот именно. Поэтому будешь делать, что говорят. И вообще, — Ольга Михайловна поправила очки и посмотрела на него поверх них, — на тебя все учителя жалуются. Опоздания, прогулы, на уроках в наушниках сидишь. Хоть тут прояви себя с хорошей стороны. Может, оценку исправишь.
Он ничего не ответил. Просто надел наушник обратно и снова уставился в окно.
Но я успела заметить. На секунду, когда классуха сказала про мать, в его глазах что-то мелькнуло. Что-то быстрое, болезненное, тут же спрятанное.
Я смотрела на него и не могла понять: ему правда всё равно? Или он просто научился не показывать?
— Вот и договорились, — сказала Ольга Михайловна, хотя никакого "договорились" не было. — После уроков встречаетесь в актовом зале. Настя, ты главная. Всё необходимое возьмёте в учительской.
Настя довольно закивала.
Он будет помогать.
Ваня.
Тот самый, с зелёными глазами и наушниками.
В одном помещении. Со мной.
Сердце сделало кульбит. Глупое, предательское сердце.
— Лер, — Настя ткнула меня локтем. — Ты чё, залипла?
— Что? — я моргнула. — Нет, всё нормально.
— Ага, — она хитро прищурилась. — Вижу я, как у тебя "всё нормально". Уши красные.
Я дотронулась до уха. Оно действительно горело. Как два пожарных гидранта.
— Дура, — сказала я беззлобно. — Просто жарко.
— Ага, — повторила Настя. — Жарко. В октябре.
Я закатила глаза и уткнулась в тетрадь.
Но краем глаза снова посмотрела на него. Он уже надел наушник обратно и снова смотрел в окно. Как будто ничего не случилось. Как будто через час мы не окажемся в пустом актовом зале вместе.
Прозвенел звонок.
Резко, пронзительно, как всегда. Но сейчас этот звук показался мне особенно громким — может, потому что сердце и так колотилось где-то в горле.
Класс взорвался шумом — заскрипели стулья, захлопали крышки парт, все повскакивали с мест и рванули к выходу, будто за дверью раздавали бесплатный Wi-Fi или билеты на концерт любимой группы. Я медленно складывала вещи в рюкзак, пытаясь унять странную дрожь в пальцах. Ручка никак не хотела попадать в пенал, тетради скользили.
Настя уже была на ногах. Собралась за три секунды — у неё талант.
— Лер, собирайся быстрее, — торопила она, закидывая сумку на плечо. — Надо в учительскую зайти, пока тётя Зина не ушла, а то без ключей потом не откроют. Она строгая, если после шести — всё, до завтра.
— Да иду я, иду, — я застегнула молнию и поднялась.
И тут Настя сделала то, от чего у меня внутри всё перевернулось.
Она направилась к последней парте.
К нему.
Я хотела крикнуть: "Настя, стой, не надо!", но язык прилип к нёбу. Я только смотрела, как она подходит, как останавливается рядом с его партой, как легко кладёт руку на спинку его стула.
— Вань, — позвала она просто, будто они сто лет знакомы. Будто так и надо. — Ты сегодня реально поможешь или как?
Он поднял голову от телефона. Посмотрел на Настю своими зелёными глазами — спокойно, равнодушно. Как смотрят на муху, которая села на подоконник.
— Сказала же классуха, помогу, — ответил он лениво. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым. — Чего надо?
— Ну, сегодня только донести. Нам из учительской материалы забрать и в актовый зал перетащить. Коробки тяжёлые, одной Лерке не утащить, а я плакаты понесу.
Он перевёл взгляд на меня.
Всего на секунду. Коротко, будто сканируя. Как будто фотографирует.
— Ладно, — сказал он и снова уткнулся в телефон. — Донесу.
— Встречаемся у учительской через пять минут, — бросила Настя и потащила меня к выходу.
Я шла за ней как сомнамбула. Ноги переставлялись сами, мозг отключился, осталось только сердце, которое колотилось где-то в районе горла.
— Насть, ты чего? — зашептала я, когда мы вышли в коридор. Голос предательски дрожал. — Зачем ты его позвала? Мы бы сами донесли.
— Сами бы, — согласилась Настя. — Но раз уж классуха его припахала, пусть отрабатывает. И потом, — она хитро на меня посмотрела, сощурившись, — тебе же полезно с людьми общаться. А то ты всё в себе да в себе.
— Я не в себе, — буркнула я. — Я просто...
— Что?
— Ничего.
Настя хмыкнула, но допытываться не стала. Умница.
Мы спустились на первый этаж и подошли к учительской. Дверь была приоткрыта, пахло кофе и старыми бумагами — этот запах, кажется, въелся в стены навсегда. Где-то гудел старый кулер, на столе дымилась чашка.
— Тёть Зина! — крикнула Настя, просовывая голову внутрь. — Нам Ольга Михайловна велела материалы для украшения зала взять. К концерту.
Из-за шкафа выглянула пожилая женщина в синем халате. Тётя Зина — завхоз, легендарная личность, которая знает, где лежит всё, от скрепок до микрофонов, и ни за что не выдаст тайну просто так.
— А, Настенька, проходите. Я там всё приготовила, на столе коробка стоит. Краски, бумага, гирлянды старые, может, пригодятся. Проверьте только, чтобы всё было.
Мы зашли внутрь. Учительская была маленькой, заставленной шкафами и столами, везде лежали стопки тетрадей — ровные, аккуратные, подписанные. Пахло мелом и ещё чем-то канцелярским, тем особым запахом, который бывает только в школах.
На столе действительно стояла большая картонная коробка, доверху набитая бумагой, красками, кисточками и разноцветными лентами. Сверху лежали старые, пожелтевшие гирлянды из бумажных флажков.
Я приподняла — тяжеленная.
— Ничего себе, — выдохнула я. — Мы это одни потащим?
— Не одни, — напомнила Настя и выглянула в коридор. — О, Ваня, ты тут. Заходи, работа есть.
Я обернулась.
Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки в карманах, наушники на шее, взгляд лениво скользит по учительской, по мне, по коробке. Он казался таким расслабленным, будто пришёл сюда просто так, от нечего делать.
— Чего надо? — спросил он.
— Вот это надо, — Настя ткнула пальцем в коробку. — Донести до актового зала. Ты же высокий и сильный, тебе не сложно.
Он посмотрел на коробку. Потом снова на меня.
И вдруг — быстро, едва заметно — одно веко дрогнуло.
Подмигнул.
Мне показалось? Или правда?
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом, кажется, остановилось совсем и просто упало куда-то в пятки.
— Давай сюда, — сказал он, подходя, и я уже не была уверена, было подмигивание или нет. Может, просто нервный тик? Может, показалось от напряжения? Может, я вообще всё выдумала?
Я стояла как вкопанная, пока он наклонялся и одним движением подхватывал коробку. Без видимых усилий. Вообще. Как будто там вата лежала, а не бумага и старые железные гирлянды. Мышцы под его футболкой перекатились, и я поймала себя на том, что смотрю на его руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки, тёмные въевшиеся полосы — то ли грязь, то ли краска.
— Тяжёлая, — заметил он будто бы себе под нос. — Чего вы туда напихали?
— Гирлянды старые, — ответила Настя. — Они железные, наверное, потому и тяжёлые.
Он хмыкнул и пошёл к выходу. Мы с Настей переглянулись и двинулись следом.
Актовый зал был на втором этаже, в самом конце длинного коридора. Пока мы шли, я смотрела на его спину. Широкие плечи, светлые волосы. Он шёл спокойно, не быстро, коробка в его руках казалась игрушечной. Люди расступались перед ним сами — может, из-за роста, может, из-за того особого флёра, который был вокруг него.
И я всё думала: подмигнул или нет? Может, просто показалось от нервов?
Мы подошли к дверям зала. Массивные, деревянные, с табличкой "Актовый зал. Вход воспрещён". Настя толкнула створку, и мы вошли внутрь.
Актовый зал был огромным и пыльным. Ряды кресел — красных, бархатных, местами потёртых — уходили в полумрак. Сцена с тяжёлым бордовым занавесом, высокие окна, в которые лился серый октябрьский свет, отчего на полу лежали длинные тени. Пахло деревом, старой тканью, пылью и запустением. Таким особенным запахом мест, где редко бывают люди.
— Ставь сюда, — Настя указала на край сцены. — Спасибо, Вань, выручил.
Он поставил коробку. Аккуратно, без грохота. Распрямился, повёл плечами — видно, всё-таки тяжело было, просто не показывал — и посмотрел на нас.
— Всё?
— Ага, — кивнула Настя. — Сегодня больше ничего не надо. Мы тут с плакатами сами разберёмся. Завтра, если что, позовём.
Он кивнул, сунул руки обратно в карманы и направился к выходу.
Я смотрела ему вслед. На то, как он идёт между рядами кресел, как задевает спинки, как свет из окна падает на его волосы.
У самых дверей он вдруг остановился.
И обернулся.
Посмотрел прямо на меня.
Снова эта короткая пауза. И угол его губ чуть дрогнул — едва заметно, будто он знает что-то, чего не знаю я. Будто у нас есть какой-то секрет.
Потом он вышел.
Дверь закрылась с тихим стуком. Эхо прокатилось по пустому залу.
Я выдохнула. Оказывается, я не дышала. В груди кололо, лёгкие горели.
— Ты это видела? — спросила я Настю. Голос прозвучал хрипло.
— Что?
— Он... мне показалось, или он подмигнул? В учительской. А сейчас... он улыбнулся? Или нет?
Настя уставилась на меня. В её глазах заплясали чертики.
— В смысле подмигнул?
— Ну, когда в учительской стоял. Он на меня посмотрел и подмигнул. Или нет? Я уже не уверена. А сейчас... он обернулся и как будто улыбнулся. Чуть-чуть.
Настя присвистнула. Протяжно, с выражением.
— Лерка, ты чего, глюки ловишь? Я не видела. — Она сделала паузу, хитро прищурилась. — Но если он реально подмигнул... — её голос стал загадочным. — Это интересно. Очень интересно.
— Ничего не интересно, — буркнула я. — Показалось, наверное. У меня от недосыпа галлюцинации.
— Ага, — протянула Настя. — Конечно, показалось. Он просто так, для красоты, на всех новеньких подмигивает. У него это профессиональное.
— Насть!
— Ладно-ладно, — засмеялась она. — Пойдём лучше плакаты рисовать. Работать надо, а не о мальчиках мечтать.
— Я не мечтаю! — возмутилась я, но щёки предательски заалели.
— Конечно, не мечтаешь, — Настя подмигнула — теперь уже точно, специально, чтобы меня подразнить. — Ты просто галлюцинируешь.
Я закатила глаза и пошла к коробке.
Но в голове крутилось только одно: его взгляд у двери. Короткий. Тяжёлый. И эта дрогнувшая улыбка.
Или не дрогнувшая? Может, просто свет так упал?
Я уже ничего не понимала.
Мы разложили бумагу, краски, кисточки прямо на полу у сцены. Настя быстро нашла старые ватманы — пожелтевшие по краям, но ещё крепкие, пригодные для дела.
— Будем делать "С днём рождения, любимая школа №19!" большими буквами, — командовала она, расставляя банки с гуашью. — Ты рисуешь буквы, я буду цветочки добавлять и завитушки. Идёт?
— Идёт, — согласилась я. Мне было всё равно, лишь бы руки были заняты. Лишь бы не думать.
Мы расселись на полу, подстелив старые газеты, которые нашли в углу. Газеты пахли типографской краской и временем — год выпуска на одной был 2018-й. Я взяла простой карандаш и начала намечать контуры букв на ватмане. Рука двигалась механически, выводила линии, закругления, соединяла углы.
Настя рядом макала кисточку в красную краску и выводила какие-то замысловатые завитушки по краям другого листа. Она работала быстро, уверенно, явно получая удовольствие.
Некоторое время мы работали молча. В зале было тихо — только кисточки шуршали по бумаге, где-то капала вода из крана за сценой, да за окном шумели машины. Тишина была какой-то особенной — не давящей, а уютной.
— Слушай, — нарушила тишину Настя, не отрываясь от рисования. — А какую песню будешь петь? Придумала?
Я замерла с карандашом в руке.
— Если честно, даже не думала.
— А чего думать? — Настя пожала плечами, продолжая выводить завиток. — Напиши что-нибудь своё. Ты же говорила, что сама пишешь.
Я уставилась на неё.
— Ты предлагаешь мне спеть свою песню? На концерте? Перед всей школой?
— А чё такого? — Настя наконец оторвалась от рисунка и посмотрела на меня. В её взгляде не было ни капли сомнения. — Это же круто. Своё. Не какая-то там попса из интернета, которую все сто раз слышали. А тут — авторское, понимаешь? Эксклюзив.
— Я... не знаю, — я закусила губу. Перед глазами уже рисовалась картина: сцена, свет, сотни глаз, и я стою одна с гитарой и трясущимися руками. — Они же там все смотреть будут. Учителя, ученики, может, родители придут. А у меня голос дрожит, когда я волнуюсь. Я сразу срываюсь.
— Прорвёмся, — отмахнулась Настя. — Будешь волноваться — смотри на меня. Я сяду в первый ряд и буду делать глупые лица, чтобы ты смеялась.
Я фыркнула, представив это.
— Давай, колись, о чём у тебя песни? — Настя отложила кисточку и приготовилась слушать.
Я вздохнула и отложила карандаш. Пальцы вдруг стали влажными.
— Ну... есть одна. Про город. Про то, как уезжаешь и всё оставляешь. Но думаю это не подойдет.
— О, — Настя посмотрела на меня внимательно. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, понимающее. — А спой.
Я кивнула. Комок подкатил к горлу — не от грусти, а от неожиданности. От того, что кто-то это понимает.
— Ну хотя бы кусочек. А то я не знаю, что советовать.
— Здесь? Сейчас? — я оглядела пустой зал. Ряды кресел, тёмная сцена, пыльный свет. — Это как-то...
— А где ещё? — усмехнулась Настя. — Зрителей нет, только я. А я не страшно, я добрая. И вообще, — она приложила руку к сердцу, — я обещаю не смеяться. Честное пионерское.
— Ты не была пионеркой.
— Но обещаю.
Я засмеялась. На самом деле от одной мысли, что нужно петь при ней, мне становилось неловко до мурашек. Но она смотрела так открыто, так по-дружески, так искренне, что отказать было невозможно.
— Ладно, — сдалась я. — Только не смейся.
— Я серьёзная, — Настя сделала честное лицо, но в уголках губ уже пряталась улыбка.
Я откашлялась. Посмотрела в окно, на серое небо, на редкие капли дождя на стекле. Прикрыла глаза, вспоминая слова, которые писала ночью, когда не могла спать, когда мысли о прошлом городе крутились в голове, как заезженная пластинка.
Потом тихо запела:
"Город зажигает окна, я считаю этажи,
Здесь никто не знает толком, как мне выжить, как мне жить.
Я оставила там сердце, я оставила там дом,
А здесь только серый ветер и дорога под дождём..."
Я допела куплет и открыла глаза. Сердце колотилось, пальцы дрожали на коленях.
Настя сидела с круглыми глазами и открытым ртом. Кисточка замерла в воздухе, капля красной краски повисла на кончике, готовая упасть.
— Лерка, — выдохнула она. — Ты чего молчала? Это же охренеть можно!
— Правда? — я почувствовала, как щёки заливает краской. Жар поднялся от шеи до самых ушей.
— Правда! — Настя аж подпрыгнула на месте, едва не уронив краску на пол. — Ты это должна написать что-то про школу. Обязательно. У тебя талант!
Я улыбнулась. Неловко, кривовато, но по-настоящему.
— Ну, может быть...
— Точно тебе говорю, — Настя махнула кисточкой, разбрызгивая краску. — Будет бомба. А мы тебе плакат крутой сделаем, чтобы фон был красивый. И свет чтобы падал. И вообще — я всё организую. Идёт?
— Идёт, — кивнула я.
Мы вернулись к рисованию. Настя что-то напевала себе под нос — кажется, тот самый мотив, который я только что спела, — я выводила буквы и думала о том, что впервые за долгое время мне не хочется спрятаться.
А ещё я думала о нём.
О том, как он посмотрел на меня в учительской.
О том, было подмигивание или нет.
И о том, что он обернулся в дверях.
Просто так. Специально.
Или нет?
— Насть, — позвала я, не отрываясь от буквы "Д". — А он вообще с кем-то общается? Ну, Ваня этот?
Настя хитро покосилась на меня.
— Интересуешься?
— Просто спросила.
— Ага, конечно, — она усмехнулась. — Вообще, он сам по себе. С пацанами на переменах трется иногда, на физру ходит, в баскетбол играет. Но чтобы дружил с кем-то — не, не замечала. Один он.
— А почему?
Настя пожала плечами.
— Говорят, у него дома проблемы. Мать вечно работает, вроде. Или пьет. Или это отец пьет. Не помню уже. Он сам иногда подрабатывает где-то после школы. Потому и опаздывает часто. И выглядит так... уставшим.
Я молчала, переваривая.
— А ты откуда знаешь?
— Слухи, — Настя махнула рукой. — У нас школа маленькая, всё про всех знают. Кто-то с его улицы, кто-то слышал... Не знаю, правда или нет. Но похоже на правду. Он не из тех, кто жалуется.
Я посмотрела на дверь, за которую он вышел.
Сам по себе.
— Ладно, — Настя хлопнула меня по плечу, вырывая из мыслей. — Работаем. Буквы ровнее, художница.
Я улыбнулась и снова взялась за карандаш.
Но внутри, где-то глубоко, в самом тёмном углу, что-то шевелилось. Что-то тёплое и пугающее одновременно.
Он обернулся в дверях.
Специально.
Я почти не сомневалась.