глава 2 - кто он?
Я не помнила, о чём говорила Ирина Ивановна следующие сорок минут.
Слова «квадратные уравнения», «дискриминант», «парабола» влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь. Как будто в голове было сито, а всё, что касалось алгебры, просто просыпалось сквозь него и падало куда-то в бездну. Я механически записывала что-то в тетрадь, выводила цифры, рисовала скобки — но мозг был занят совсем другим.
Краем глаза я всё время видела его.
Он сидел на последней парте у окна, и за весь урок ни разу не повернулся к доске. Вообще. Ноль раз. Он смотрел в окно, крутил в пальцах ту самую ручку и, кажется, даже не дышал в сторону происходящего. Ирина Ивановна пару раз кидала на него взгляды — тяжёлые, прожигающие, такие, от которых нормальные люди должны были бы вжаться в парту и молиться — но ничего не говорила. Видимо, уже забила. Бесполезный.
Я поймала себя на мысли, что это даже круто. Вот так сидеть и плевать на всё. Не притворяться, не делать вид, не участвовать в этом дурацком спектакле. Просто быть самим собой — и пусть весь мир подождёт.
Сама бы я так не смогла. Слишком правильная, слишком удобная, слишком «будь умницей, Лера». Мамина гордость. Девочка, которая никогда не создаёт проблем. Которая всегда делает уроки, всегда слушается, всегда улыбается, когда надо, и молчит, когда лучше молчать.
А он — мог.
Интересно, каково это? Вот так взять и перестать играть по чужим правилам? Просто сказать: «Мне плевать» — и жить так, как хочешь ты?
Я представила, как встаю посреди урока, забираю рюкзак и ухожу. Под все эти удивлённые взгляды, под Иринкин крик. Просто иду к двери, и плевать, что будет потом.
В животе при этой мысли что-то ёкнуло — то ли страх, то ли восторг. Я бы так не смогла. Слишком правильная. Слишком удобная.
Прозвенел звонок.
Резко, противно, но на этот раз — музыка для моих ушей. Спасение от собственных мыслей, которые закручивались в какую-то спираль.
Класс ожил. Зашуршали рюкзаки, заскрипели стулья, загудели голоса. Все повскакивали с мест, засобирались, заорали друг другу через ряды. Кто-то уже ломился к двери, кто-то досписывал домашку, кто-то просто орал, потому что орать — это весело.
Я медленно складывала вещи, делая вид, что очень занята процессом. Ручку в пенал, тетрадь в рюкзак, учебник туда же. Очень важные дела. Никакой спешки.
На самом деле я ждала.
Он встал.
Я подняла глаза — якобы случайно, просто посмотреть в ту сторону, просто проверить, который час, просто так — и увидела, как он закидывает рюкзак на плечо. Одним движением. Легко, будто рюкзак ничего не весит, хотя набит под завязку — я слышала, как глухо стукнул, когда он подхватил его. Наушники он так и не снял — они всё так же торчали из ушей белыми проводами.
Он пошёл к выходу. Не оглядываясь. Не глядя по сторонам. Сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расступались сами, даже не замечая этого — просто чувствовали, что перед ними кто-то, кого лучше не задевать.
Я проводила его взглядом до двери. Смотрела, как он выходит в коридор, как его голова возвышается над толпой, как он сворачивает налево и исчезает.
И только когда он скрылся, выдохнула.
Оказывается, я задержала дыхание. Снова.
— Ты чё там залипла? — Настя трясла перед моим лицом пеналом. — Ау, Лера, собирайся, через пять минут русский.
Я моргнула. Несколько раз. Возвращаясь в реальность.
— А? Да, сейчас.
Я закинула рюкзак на плечо, и мы вышли в коридор.
Толпа несла нас по течению. Гул голосов, топот ног, запах столовой, который уже полз из-за угла — сегодня, кажется, макароны с сосисками, этот запах ни с чем не перепутаешь. Где-то орала учительница, где-то смеялись, где-то хлопала дверь — обычная школьная жизнь, шумная, бестолковая, привычная.
Я подождала, пока мы отойдём подальше от кабинета, чтобы Ирина Ивановна случайно не услышала, и тихо спросила:
— Насть, а это кто вообще?
— Кто? — она не поняла. Жевала жвачку и смотрела в телефон.
— Ну... этот. Иван. Который опоздал.
Настя подняла голову от экрана и посмотрела на меня с таким лицом, будто я спросила, кто такой президент. Или кто такой Пушкин. Или что-то совсем базовое, что должен знать каждый.
— Ты чё, серьёзно не знаешь? — она даже остановилась посреди коридора, и в нас чуть не врезался какой-то десятиклассник. — Это Ваня. Забей.
Настя понизила голос, хотя в этом шуме нас всё равно никто не слышал. Она всегда так делает, когда рассказывает что-то «секретное» — будто вокруг шпионы.
— Он постоянно опаздывает. Как сегодня — заходит, когда урок уже идёт, учителям плевать, ему плевать. Ругается с ними постоянно. В прошлом году историчка его выгнала, так он на улице сидел на лавочке и в телефоне играл, пока урок шёл. Ей сказали, она орала — а он просто ушёл. Вышел и всё. Даже не обернулся.
— И ничего ему не было?
— А что будет? — Настя пожала плечами так, будто это очевидно. — Ему уже всё было. Говорят, дома у него... ну, не очень. Мать вызывали, отца вызывали — никто не приходит. Он сам по себе. Директор орал, классная орала — а он стоит и молчит. Им надоело.
Я шла и переваривала информацию.
Сам по себе.
Я знала, что это такое. Не в смысле проблем с учителями — у меня с ними было всё гладко, слишком гладко. Я вообще редко с кем-то конфликтовала, потому что конфликты — это лишнее внимание, а внимание — это вопросы. А вопросы... ну, не нужно мне это.
— А почему он тогда в школу ходит? — спросила я. — Если всё равно всё плевать?
Настя снова пожала плечами. Этот жест у неё, кажется, самый любимый.
— А куда ему ещё? Тут хоть люди. Иногда он с пацанами тусуется, на физру выходит. Он в баскетбол рубится — закачаешься.
Я кивнула, хотя ничего не понимала в баскетболе. Вообще. Для меня это был просто набор слов: мяч, кольцо, беготня.
Мы дошли до кабинета русского. Настя плюхнулась за парту, я села рядом. До звонка было ещё минуты две.
Я открыла тетрадь, посмотрела на чистый лист и вдруг поняла, что не помню, какое было домашнее задание. Вообще. Вылетело из головы. Как будто там никогда ничего не было.
— Насть, а по русскому что задавали?
— Упражнение 47, — сказала она, не глядя. Листала ленту в телефоне. — Я не делала, если чё.
Я усмехнулась.
— Классика.
— Ага. — Настя зевнула, даже не прикрывая рот. — Я надеюсь, Марья сегодня добрая.
Марья не была доброй. Никогда.
Марья Сергеевна, наша русичка, была женщиной с принципами. Она считала, что русский язык — это святое, что не знать правила — грех, а не сделать домашку — преступление, караемое смертной казнью. Хотя нет, смертную казнь отменили, поэтому вместо неё были двойки и звонки родителям.
Я открыла учебник, пробежалась глазами по упражнению. Текст про какого-то писателя, вставить пропущенные буквы, подчеркнуть орфограммы. Скука смертная. Но делать надо.
Я заставила себя сосредоточиться. Правда. Я смотрела на доску, записывала, отвечала, когда спрашивали, даже поднимала руку пару раз — потому что знала, что если не буду держать себя в ежовых рукавицах, мысли уползут совсем не туда.
На литературе мы проходили «Войну и мир». Учительница что-то рассказывала про Наташу Ростову, про её первую любовь, про какие-то там переживания. Я слушала вполуха и думала о том, что любовь — это вообще странная штука. У Наташи вон всё сложно, а у Андрея Болконского вообще трагедия. И зачем люди этим занимаются? Зачем добровольно лезут в эти эмоциональные качели?
Но иногда — просто иногда — краем глаза я ловила движение в коридоре. Или слышала голос за дверью. И думала: а вдруг это он?
Сердце делало кульбит. Глупое сердце. Не понимает, что так нельзя.
На большой перемене мы с Настей пошли в столовую.
Там всегда была толпа. Очередь за булками, очередь за компотом, очередь просто постоять, потому что все хотят есть одновременно. Мы протолкались минут десять, и я взяла чай и булку с маком, Настя — две булки и компот. Мы сидели в углу, за столиком, который считался «нашим», потому что мы сели туда в первый день и никто не выгнал.
Обсуждали учителей.
— Иринка сегодня реально бешенная, — Настя откусила полбулки сразу. — Я думала, она нас на месте съест.
— Она всегда бешенная.
— Ну не всегда. Иногда она просто злая, а сегодня прямо ядерная. Наверное, муж достал.
— У неё есть муж?
— А кто её выдержит? — Настя заржала. — Шучу. Наверное, есть. У всех есть, а у нас нет.
Я усмехнулась.
Потом обсуждали домашние задания. Потом — что в пятницу можно было бы куда-нибудь сходить. В кино, например. Или просто погулять.
— Ты как вообще, освоилась? — спросила Настя, жуя. — Не хочешь обратно?
Я задумалась.
— Освоилась... не то слово. Привыкаю. А обратно... — я пожала плечами. — Не знаю. Там всё равно уже ничего нет.
— А что было?
— В смысле?
— Ну, в том городе. Что ты оставила?
Я смотрела в чай. Тёмная жидкость, плавает заварка.
— Друзей. Комнату. Жизнь.
Настя кивнула. Умница, не стала лезть с расспросами. Просто сказала:
— Здесь тоже будет. Дай время.
Я почти забыла про него.
Почти.
Потому что когда мы выходили из столовой, я увидела его.
Он стоял у окна в конце коридора. Один.
Это место было странным — тупик, где никто не ходит, потому что там только запасной выход и старый шкаф с пожарными рукавами. Но он стоял именно там, прислонившись плечом к стене, и смотрел на улицу.
В руках — телефон, но он даже не смотрел в него, просто держал. Наушники на месте.
Мимо проходили люди, кто-то задел его плечом, даже не заметив — он даже не шелохнулся. Как скала. Как будто он был не здесь. Или здесь, но совсем в другом измерении.
Я замедлила шаг. Сама не заметила как.
Настя что-то рассказывала про брата — кажется, он опять стырил её зарядку, это трагедия вселенского масштаба, — но я не слышала.
Я смотрела на него.
В этот момент он повернул голову.
И наши взгляды встретились.
На секунду.
Мне показалось, что время остановилось. В коридоре было шумно, толпа неслась мимо, кто-то орал, кто-то смеялся, пахло столовой и ещё чем-то неуловимым — но для меня не было ничего, кроме его зелёных глаз.
Они были такими же, как в классе. Яркими. Холодными и тёплыми одновременно. Но сейчас в них не было пустоты.
Он смотрел на меня.
Не сквозь. Не мимо. Не в никуда. Прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то... живое.
Потом он отвернулся — так же спокойно, как смотрел — и снова уставился в окно. Как будто ничего не произошло.
Я выдохнула. Оказывается, я не дышала. В груди кололо, и сердце колотилось где-то в горле.
— Лера! — Настя дёрнула меня за рукав. — Ты где витаешь? Я тебе уже третий раз говорю!
— Что? — я моргнула. Несколько раз. — Прости, задумалась.
— Задумалась она, — Настя закатила глаза. — Пошли уже, звонок сейчас.
Я пошла за ней.
Но перед тем как свернуть за угол, я обернулась.
Он стоял там же. Смотрел в окно.
Как будто ничего не случилось.
Как будто этой секунды не было.
Следующий день шёл по накатанной.
Учителя что-то рассказывали, я записывала, Настя рисовала в тетради человечков и периодически тыкала меня локтем, показывая смешные мемы в телефоне. Всё было почти нормально.
Почти.
Потому что иногда — просто иногда — я ловила себя на том, что ищу глазами его.
В коридоре. В столовой. На переменах.
Он попадался пару раз — мелькал за поворотом, стоял у окна, сидел на подоконнике в наушниках. Я делала вид, что смотрю в сторону, но краем глаза всё равно провожала его взглядом.
Один раз он прошел мимо нас с Настей — так близко, что я почувствовала запах. Не парфюм, нет. Просто запах табака, ветра и ещё чего-то... своего. Так пахнут люди, которые много времени проводят на улице.
Настя что-то говорила, а я смотрела, как он уходит. На его широкие плечи, на то, как спадают на воротник куртки волосы, на то, как он поправляет рюкзак — одним движением, легко, привычно.
Глупо. Очень глупо.
Я даже не знала его. Он не сказал мне ни слова. А я уже...
Что «уже»? Ничего. Просто смотрю. Просто замечаю. Просто почему-то не могу забыть эти зелёные глаза, которые смотрели на меня целую секунду.
Ничего особенного.
Но внутри, где-то глубоко, в самом тёмном углу, что-то шевелилось. Что-то тёплое и пугающее одновременно.
Я отмахивалась от этих мыслей и шла дальше.