глава 1 - чужая
Сентябрь в этом городе пах мокрым асфальтом и чужими жизнями. Я шла из музыкалки домой, пинала засохший лист, который застрял в трещине на тротуаре, и думала о том, что всего месяц назад я жила в другом месте.
Там всё было по-другому. Там я знала каждый поворот, каждую лавочку, каждую бабку, которая обязательно спросит: «Лерочка, как учёба?» Там у меня были люди, с которыми можно было молчать в компании, и это не было неловко. Там была моя комната, мой подоконник, мои стены, которые помнили, как я орала песни под гитару, когда думала, что никто не слышит.
Здесь не было ничего.
Здесь я была никем.
Я подняла голову и посмотрела на небо. Серое, тяжёлое, низкое. Под цвет моих глаз, как любила говорить мама. Раньше мне нравилось это сравнение. Сейчас казалось, что оно про то, как я растворяюсь в этом городе — незаметно, без следа.
В наушниках играло что-то грустное. Я специально включила грустное, чтобы не думать о том, что на самом деле грустно. Дурацкая привычка — накручивать себя музыкой. Мама говорит, я в этом в неё. Тоже мне, наследственность, которой можно гордиться.
Я свернула во дворы. Здесь было тише, чем на проспекте. Только редкие прохожие с собаками и шум листвы под ногами. Я любила этот звук. С детства. Сухой, шелестящий, будто кто-то перелистывает огромную книгу. В старом городе листья были другими — кленовые, резные, жёлто-красные. Здесь росли какие-то чахлые тополя, и листья у них были мелкие, серые, сразу прилипали к мокрому асфальту.
На скамейке у подъезда сидел мужик с бутылкой. Я сделала вид, что смотрю в телефон, и прошла мимо быстрее. Он что-то крикнул вслед, но я не разобрала — спасибо наушникам.
Подъезд встретил меня запахом кошек и жареной картошки. Где-то наверху хлопнула дверь, залаяла собака. На втором этаже кто-то ругался — мужчина и женщина, голоса злые, уставшие. Я привычно сделала громче музыку. Четвёртый этаж, ключ в замке, щелчок — я дома.
— Лера? Ты? — крикнула мама из кухни.
— Я.
— Есть будешь?
— Потом.
Я закрылась в своей комнате, бросила рюкзак в угол и рухнула на кровать. Старую, скрипучую, с панцирной сеткой, которая продавилась посередине. Свою кровать я оставила в прошлой жизни. Ту, на которой выросла, на которой вырезала сердечко в изголовье, на которой плакала из-за первой двойки и первой неразделённой любви в пятом классе.
Потолок здесь был такой же белый, как там. И трещина в углу — почти такая же, только с другой стороны.
Я лежала и смотрела в эту трещину. Минуту. Пять. Десять.
В голове было пусто. Это самое страшное — когда пусто. Когда даже боль притупилась и осталось только тупое, тягучее безразличие. Я пыталась вспомнить что-то хорошее, но хорошее осталось там, в другой жизни, а сюда не переехало.
Потом в дверь постучали.
— Лер, — голос мамы был мягким, виноватым. — Ты как?
— Нормально.
— Открой, пожалуйста.
Я вздохнула, встала и открыла. Мама стояла в коридоре в своём любимом халате, который я помню с детства. Она выглядела уставшей и немного нервной. В последнее время она всегда такая. Под глазами залегли тени, в волосах прибавилось седины. Я замечала это каждый раз, но ничего не говорила.
— Ты ужинать будешь? Я борщ сварила.
— Не хочу.
— Лера...
— Мам, я правда не голодна. Я потом, ладно?
Она хотела что-то добавить, но передумала. Кивнула, коснулась моей щеки — быстро, будто боялась, что я отдёрнусь — и ушла. Я смотрела ей вслед и думала о том, что раньше мы могли говорить часами. Сидеть на кухне, пить чай с мятой, обсуждать всякую ерунду. Теперь между нами выросла стена. Из невысказанных обид, из её чувства вины и моего нежелания её прощать.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Холодное дерево немного отрезвляло.
Всё чужое. Даже мама стала чужой. Или это я стала чужой?
В кармане завибрировал телефон.
Я достала — пришло голосовое от Насти. Я улыбнулась, сама не заметив как. Настя появилась в моей жизни три дня назад. Просто подошла в столовой и сказала: «Ты с таким лицом сидишь, будто всех ненавидишь. А я тоже. Давай дружить». Я тогда рассмеялась — неожиданно для себя. А она просто села напротив и начала рассказывать про своего брата, который стырил её наушники, и про алгебру, которую она ненавидит, и про то, что в нашей новой школе дурацкая столовая, потому что повариха жалеет котлеты.
Я нажала на сообщение.
Голос Насти ворвался в комнату громко и жизнерадостно:
— Лерка, привет! Сижу дома, уроки делать в падлу, мать бесит, брат орёт, я в ахуе. А ты чё? Как музыкалка? Горло не отсохло после твоей тётки? Рассказывай давай, а то я тут с ума сойду одна. Скинь голосовуху, мне тексты лень читать.
Я хмыкнула и нажала запись. Говорить в трубку всегда было легче, чем смотреть в глаза. Особенно сейчас, когда глаза красные и опухшие.
— Привет, Насть. Музыкалка прошла как обычно. Тётка сказала, что у меня дыхание слабое и надо петь гаммы, пока не лопну. Я почти лопнула. Шла домой под дождем и грустную музыку, хах. А у тебя чё за война с братом?
Отправила.
Через минуту пришёл ответ. Я нажала — и чуть не оглохла от Настиного хохота. Она смеялась так громко и заразительно, что я невольно улыбнулась.
— Война? Это священная бойня! Он стырил мои наушники и слушал свой рэп, представляешь? РЭП! В МОИХ НАУШНИКАХ! Я его чуть тапком не прибила. Мать сказала, что я псих, а я псих? Я нормальная! Это они все ненормальные!
Я засмеялась. Правда, вслух. Впервые за этот день. Смех вышел коротким, хриплым, но настоящим.
Нажала запись снова:
— Ты псих, Насть. Но в хорошем смысле. Слушай, а чё по школе завтра? Алгебра есть?
— Есть, зараза. Иринка опять будет спрашивать. Я не готова вообще. Давай спишем утром?
— Давай. Если успеем.
— Успеем! Я быстрая. Ладно, я есть пошла, а то мать убьёт. Целую, споки.
— Споки.
Я отложила телефон и ещё несколько секунд улыбалась. Настя была... громкой. Слишком громкой для меня, слишком быстрой, слишком непосредственной. Но в ней было что-то тёплое. То, от чего не хотелось закрываться. То, что напоминало: я ещё живая.
Я посмотрела на гитару в углу. Инструмент стоял в потёртом чехле, прислонённый к стене. Я даже не брала её сегодня на занятие, знала, что сегодня заниматься будем только моим голосом. Раньше музыка была моим способом дышать. Сейчас лёгкие будто забились пылью.
Вместо этого я просто сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За ним было темно. Где-то там горели окна других людей, других жизней. Других семей, где всё правильно и понятно. Где дочери не ненавидят отчимов, которых не просили.
— Лера, ужинать! — крикнула мама.
На этот раз я встала и пошла. Потому что если не пойти, мама придёт снова. А я не хотела, чтобы она приходила.
На кухне пахло борщом и ещё чем-то незнакомым — кажется, мама купила новые приправы, в старом городе она готовила иначе. За столом сидел отчим.
Андрей появился в нашей жизни три месяца назад — мама встретила его в командировке, и через две недели мы уже паковали чемоданы. Он оказался нормальным. Даже слишком нормальным: варил по утрам кофе, никогда не повышал голос и смотрел на маму так, будто она — главное чудо в его жизни. И в этом была главная проблема. Потому что он был чужим. Добрым, правильным, заботливым — но чужим. А я всё ещё не знала, можно ли привыкнуть к чужому за три месяца, или это предательство по отношению к папе.
Он поднял голову и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая. Открытая. И от этого ещё противнее. Потому что у хороших людей с хорошими улыбками не должно быть таких ситуаций. Они не должны уводить чужих жён из других городов и не должны становиться причиной того, что ты теперь живёшь в этой дыре.
— Привет, Лера. Как день?
— Нормально, — сказала я, садясь за стол и глядя в тарелку.
Мама поставила передо мной тарелку. Борщ выглядел вкусно. Красный, густой, со сметаной. Я взяла ложку.
— Ты какая-то уставшая, — сказала мама. — Много занятий?
— Не очень.
— А в школе как? Подружилась с кем-нибудь?
— С Настей. Нормальная.
— Вы в одном классе учитесь? — поинтересовался Андрей.
— Ага.
— Пригласи её в гости как-нибудь. — предложила мама с теплой улыбкой. В прошлой школе у меня было много друзей, которые часто приходили ко мне в гости. Или я к ним.
— Посмотрим. — ответила я, даже не глядя на них.
Я ела и смотрела в тарелку. Мама и Андрей переглянулись. Я видела это краем глаза. Они хотели поговорить. О чём-то важном. Со мной.
— Лера, — начала мама осторожно. — Мы хотели...
— Я не хочу, — перебила я.
— Ты даже не знаешь, о чём речь.
— О переезде. О новой школе. О том, что всё будет хорошо. Я это уже слышала. Много раз. Всё нормально.
Тишина. Только ложка звякнула о тарелку. Я чувствовала на себе мамин взгляд — растерянный, болезненный. И взгляд Андрея — спокойный, изучающий.
— Лера, — сказал Андрей тихо. — Я понимаю, тебе тяжело. Правда понимаю. Но мы здесь, чтобы помочь. Если ты захочешь поговорить — мы рядом.
Я подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно. Без этой своей дурацкой доброй улыбки. Просто смотрел.
И в этом взгляде было что-то, отчего мне захотелось разреветься. Потому что он правда не был злым. Не был врагом. Он просто был чужим, который занял место, которое никто не просил освобождать.
Я не знала, что ответить.
— Спасибо, — сказала я наконец. — Я пойду.
Я встала, унесла тарелку в раковину и ушла в свою комнату. Не оборачиваясь.
Закрыла дверь. Села на пол, прислонившись спиной к кровати. Обхватила голову руками.
Я не плакала. Я просто сидела.
В комнате было темно. Только свет фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу бледные полосы. Где-то за стеной работал телевизор — соседи смотрели какой-то сериал, я слышала приглушённые голоса и закадровый смех.
Потом достала телефон. Написала Насте:
Я: Насть, спишь?
Через минуту пришло голосовое.
— Не-а, туплю в тикток. А чё?
Я нажала запись и сказала то, что никому не говорила. Даже себе.
— Я просто хочу домой. В свой старый город. Где всё было понятно. Где я знала, кто я и зачем. А здесь я как в клетке. И мама с этим... он вроде нормальный, но он чужой. И она чужая стала. Всё чужое. Я не знаю, как жить дальше. Правда не знаю, Насть.
Отправила и замерла.
Сердце колотилось где-то в горле. Я не привыкла быть уязвимой. Не привыкла просить помощи. Но сейчас внутри было так пусто и холодно, что молчать стало невозможно.
Настя ответила почти сразу. Голос у неё был тихий, серьёзный — первый раз за вечер:
— Лер, слушай. Я не знаю, что там у тебя было. Правда не знаю. И лезть не буду, если не захочешь рассказывать. Но ты теперь здесь. И ты не одна. Я есть. Тупая, громкая, с вечно выпадающим вайфаем, но я есть. Если что — я приду. Даже ночью. Только напиши. Договорились?
У меня защипало в носу. Глаза наполнились, но я сдержалась. Почти.
Я нажала запись. Голос дрогнул, но я выдавила:
— Договорились.
И улыбнулась сквозь слёзы, которые так и не пролились.
За окном догорал сентябрьский вечер. Где-то лаяла собака, хлопали двери, текла чужая жизнь. А я сидела на полу в чужой комнате и держала в руках телефон, в котором было одно тёплое сообщение. Первый раз за месяц мне показалось, что я не совсем одна.
Я проснулась от того, что телефон вибрировал под подушкой.
Без пятнадцати семь. Будильник. Я поставила его вчера, чтобы не проспать, но сейчас единственным желанием было зарыться лицом в подушку и не вылезать оттуда до конца жизни. Желательно до конца этой чужой, неправильной жизни, в которую меня закинула судьба.
Я полежала ещё минуту. Потом села.
За окном было серо. Опять. В этом городе, кажется, всегда серо. Даже когда солнце — оно какое-то бледное, негреющее, будто его сюда завезли по ошибке и забыли включить. Я натянула джинсы, любимый тёмно-зелёный свитер, подошла к зеркалу, чтобы кое-как уложить волосы. Тёмные, почти чёрные, они рассыпались по плечам тяжёлыми волнами. Я поправила отросшую чёлку, заправила её за уши, всмотрелась в своё отражение — серые глаза смотрели устало, как всегда в последнее время. Ну и ладно. Не на конкурс красоты иду.
На кухне гремела посудой мама. Андрей уже ушёл на работу — и слава богу. Я схватила бутерброд, чмокнула маму в щеку (ритуал, от которого нельзя отказаться, иначе будет допрос с пристрастием) и вылетела за дверь.
В школу я пришла за пять минут до звонка.
Коридоры гудели, как растревоженный улей. Все носились, орали, досписывали домашки, жрали булки из столовой. Я пробиралась сквозь толпу к кабинету алгебры, лавируя между рюкзаками и локтями, и чувствовала себя лососем, плывущим против течения. Или мухой, влетевшей в чужой улей. Или просто чужой. В этом городе я всегда чужая.
Настя уже была там.
Она сидела за нашей партой и с таким лицом тыкала в телефон, будто он был её личным врагом, которого нужно прикончить взглядом.
— Лерка! — зашипела она, завидев меня. — Ты где шляешься? Я уже умираю!
— Привет, — я плюхнулась рядом и скинула рюкзак на пол. — Чего случилось?
— Чего случилось? — Настя округлила глаза так, что они заняли пол-лица. — Алгебра случилась! Иринка случилась! А у меня домашки нет, потому что я гуманитарий, а гуманитариям алгебра не нужна!
— Ты просто не сделала, — усмехнулась я, доставая телефон.
— И это тоже. — Настя ничуть не смутилась. — Давай быстрее, у нас три минуты!
Мы синхронно уткнулись в телефоны. Я открыла нужный сайт с ГДЗ, Настя заглянула через плечо, дыша мне в ухо.
— Номер 37 есть?
— Ща.
— А 38?
— Подожди, не гони.
— Лер, у нас две минуты!
— Я вижу!
Мы списывали как ненормальные. Я строчила в тетради, Настя строчила в своей, периодически заглядывая ко мне и сверяя ответы. Пальцы вспотели, ручка скользила. В классе уже собирались люди, кто-то орал на задней парте, кто-то ржал над мемами в телефоне, а мы сидели на передовой и сражались с иксами и игреками.
— Блин, тут икс в квадрате, я забыла, как его считать, — простонала Настя, в отчаянии грызя колпачок ручки.
— Там же просто формула, — я ткнула пальцем в экран. — Смотри, дискриминант, потом корни.
— Я ничего не вижу, я в панике! — Настя замахала руками, чуть не скинув мой пенал.
— Насть, соберись.
— Я не могу собраться, я по алгебре всегда в панике! У меня с детства алгебрафобия!
Я засмеялась. Настя засмеялась тоже, но как-то истерично, с нотками безумия.
И в этот момент прозвенел звонок.
Резко, противно, как всегда. Этот звук резал слух — казалось, специально подобрали такую частоту, чтобы мозг сворачивался в трубочку, — но к нему привыкаешь. Как к неизбежному злу. Как к тому, что по утрам надо чистить зубы, а по понедельникам — ненавидеть жизнь.
Дверь распахнулась, и в класс влетела Ирина Ивановна.
Ирина Ивановна. Иринка, как называли её за спиной все — от первого до одиннадцатого класса. Не потому что она была молодой или ещё что-то. А потому что в этом имени, если произнести его с определенной интонацией, слышалось всё: и пренебрежение, и усталость, и та самая школьная традиция называть учителей так, чтобы они не догадались. Хотя она, конечно, догадывалась. Ирина Ивановна вообще всё замечала.
Дверь открылась с такой силой, что ударилась о стену. Бамс — и класс вздрогнул. Кто-то с первого ряда подпрыгнул на месте.
Женщина с лицом, которое явно не ело сладкого лет двадцать. У неё были тонкие губы, собранные в нитку, и очки, из-под которых она смотрела так, будто каждый в этом классе был её личным должником. Не просто должником, а должником, который просрочил платеж лет на десять и ещё нахамил при встрече.
На плече висела сумка, набитая тетрадями. Судя по звуку, с которым она грохнула её на стол, внутри были не тетради, а кирпичи. Стол жалобно скрипнул, ручки подпрыгнули, и одна упала на пол. Ирина Ивановна даже не посмотрела в её сторону.
— Все сели! Быстро! — рявкнула она.
Класс застонал. Громко, почти синхронно, как тренированный хор.
— Я сказала — быстро! — рявкнула Ирина Ивановна громче. — Приготовили тетради, проверим домашнее задание!
Кто-то сзади выругался шёпотом. Кажется, Коля с предпоследней парты — он всегда ругается, когда она заходит, у него уже рефлекс.
Настя закатила глаза так сильно, что я испугалась — вдруг они не вернутся на место? — и полезла в рюкзак за тетрадью. Я открыла свою, пробежалась глазами по цифрам, которые строчила в спешке утром, и мысленно поблагодарила себя за то, что встала по будильнику, а не убила его подушкой.
И тут я подняла глаза.
Потому что в класс вошёл ОН.
Я не знала, кто это. Я вообще никого здесь не знала, кроме Насти и пары человек, с которыми пересекалась в столовой. Просто подняла голову, чтобы посмотреть на дверь — может, кто-то ещё опоздал, может, это новый ученик, может, просто показалось — и увидела.
Высокий. Очень высокий. Наверное, самый высокий в классе, если не во всей школе. Ему пришлось чуть пригнуться, чтобы пройти в дверной проём, хотя дверь здесь обычная, не маленькая.
Светлые русые волосы падали на лоб, чуть закрывая брови. Он не убирал их, даже не пытался. Просто смотрел сквозь эту прядь, как будто ему было всё равно, видно ему или нет. Как будто он уже всё увидел, что нужно, и остальное не важно.
Зелёные глаза. Яркие. Даже с моего места, через кучу голов, я видела этот цвет. Холодный и тёплый одновременно, как море в разную погоду. Сейчас, в этом сером сентябрьском свете, они казались почти прозрачными, и от этого взгляда становилось... неуютно.
Потому что он смотрел прямо перед собой, ни на кого не глядя. В нём не было презрения, не было высокомерия. Просто — пустота. Будто он видел что-то, чего не видели другие. Или не хотел видеть то, что видели все.
Он шёл к последней парте. Там, у окна, всегда пустовало место. Я думала, его кто-то занимает, но нет — просто место, к которому никто не садится. Лениво. Не вразвалку, как обычно ходят те, кто хочет казаться крутым. И не торопливо, как те, кто боится опоздать. А спокойно, плавно, как будто весь этот мир — класс, люди, звонки, Ирина Ивановна — его не касались. Как будто он шёл по коридору один, даже когда вокруг была толпа.
В ушах — наушники. Белый провод тянулся от ушей к карману джинсов, и я поймала себя на мысли: что он слушает? Под какую музыку можно быть настолько... отсутствующим? Под какую музыку хочется смотреть на мир так, будто ты не часть его?
Может, рок. Тяжёлый, чтобы заглушить мысли. Может, наоборот, что-то спокойное — джаз или инструментал, под что можно раствориться. Может, вообще ничего, просто наушники как щит от разговоров.
На плече висел рюкзак. Старый, потёртый, с какой-то нашивкой, которую я не успела разглядеть — мелькнуло что-то тёмное, похожее на надпись или рисунок. Он даже не подумал его снять — так и нёс, одной лямкой, как будто через секунду собирался уйти обратно.
Ирина Ивановна открыла рот.
— Иван. Явился. Опоздал, между прочим.
Голос у неё стал ещё противнее, чем обычно. Такой, каким говорят с теми, кто уже достал. С теми, кто не боится, не уважает, не подчиняется.
Он даже не повернул головы.
Даже не посмотрел в её сторону. Прошёл мимо, не сбавляя шага, и бросил через плечо:
— Звонок только что был. Я успел.
Спокойно. Равнодушно. Без вызова, без агрессии. Как констатация факта: ты несёшь чушь, я это знаю, но спорить неинтересно. Как будто разговор с Ириной Ивановной — это шум ветра за окном, на который не стоит обращать внимания.
Ирина Ивановна аж задохнулась. Я видела, как её тонкие губы сжались в ещё более тонкую нитку, как на скулах заходили желваки.
— Не дерзи!
Он ничего не ответил.
Просто дошёл до своей парты, скинул рюкзак на пол — тот упал с глухим стуком, и я почему-то подумала, что внутри лежат книги, много книг, тяжёлых — и сел. Откинулся на спинку стула, вытянул длинные ноги под парту и уставился в окно.
Наушники он так и не снял.
Ирина Ивановна что-то ещё говорила — про дисциплину, про поведение, про то, что в её классе такое не пройдёт, — но я уже не слышала.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Это было как залипнуть на том самом дожде за окном — гипнотическое зрелище. Когда смотришь и не можешь остановиться, потому что в этом есть что-то успокаивающее. Что-то, что заставляет твой собственный внутренний шум затихнуть.
Он просто сидел. Ничего не делал. Смотрел в серое небо.
А я смотрела на него.
На то, как падает свет на его волосы — мягко, почти ласково, высвечивая золотые прядки. На то, как двигается кадык, когда он сглатывает — медленно, лениво, как будто во рту пересохло. На то, как лежат на парте руки — длинные пальцы, сбитые костяшки.
Руки были спокойные. Расслабленные. Но в них чувствовалась сила — та, которая не выставляется напоказ, но которая есть.
Пальцы вдруг пришли в движение. Он взял ручку — обычную синюю шариковую — и начал крутить её между пальцами. Просто крутил. Механически, не глядя. Ручка перекатывалась от большого пальца к указательному, к среднему, назад — и так по кругу, бесконечно, гипнотически.
Я смотрела на эти пальцы, на это движение, и внутри что-то странное происходило. Какое-то тепло разливалось в груди. Непонятное. Нелогичное. Потому что я даже не знала, кто он. Не знала, почему его не было неделю. Не знала, почему Ирина Ивановна на него орёт, а ему плевать.
Я знала только одно: я не могу перестать смотреть.
Это было странно. Не вовремя. Глупо.
Я здесь чужая. Я никого не знаю. Я вообще не в том состоянии, чтобы на кого-то смотреть и чувствовать что-то, кроме тоски по дому.
Но я смотрела.
— Лер, — зашипела Настя, дёргая меня за рукав. — Ты чё, уснула?
Я моргнула. Несколько раз.
— Что?
— Я говорю, тетрадь открой, Иринка сейчас домашку проверять будет.
Я послушно открыла тетрадь. Перевела взгляд на доску, где Ирина Ивановна уже строчила тему урока. Сделала вид, что слушаю.
Но краем глаза всё равно видела его.
Он сидел у окна, крутил в пальцах ручку — просто крутил, механически, не глядя, — и смотрел на дождь. А дождь всё падал. Серый, мелкий, бесконечный.
Иван.
Я повторяла его имя про себя, пробовала на вкус, как новое слово на иностранном языке, которое хочешь запомнить навсегда.
Иван.
Ваня.
Он не обернулся. Не посмотрел в мою сторону. Даже не знал, что я существую.
А я уже знала, что он есть.