Глава 5
Глава пятая
В таком темпе прошел месяц. Для Навии это было странное, новое время. Она обрела подобие круга общения — буйного Баджи, молчаливого, но наблюдательного Мацону и своего верного Дракена, с которым по-прежнему гуляла по вечерам. Она научилась смеяться чуть громче, улыбаться чуть чаще, пряча под этим фасадом постоянную, фоновую тревогу. Школа и время после неё стали убежищем, щитом от другого мира — того, что ждал дома.
В этот день она снова задержалась на дополнительных занятиях с Баджи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая улицы в багровые тона, когда она, отказавшись от его проводов — всё по той же старой, леденящей причине, — почти бегом пустилась домой. В груди стучало одно: Только бы её не было. Только бы она уже ушла или спала.
Она подошла к своему дому — невзрачному, серому, с потрескавшейся краской на дверях. Затаив дыхание, она вставила ключ, повернула его с максимальной осторожностью и приоткрыла дверь на волосок. Тишина. Навия проскользнула внутрь, едва дыша, и начала снимать обувь.
— Где шлялась?
Голос прозвучал как удар хлыста — резкий, хриплый от сигарет и чего-то ещё, пронизанный ледяной злобой. Мать стояла в дверном проёме гостиной, её фигура была темным силуэтом на фоне тусклого света из окна.
Навия вздрогнула всем телом, сердце упало куда-то в пятки. Она вся сжалась, стала меньше, пытаясь исчезнуть.
— Я... я подтягивала мальчика по учёбе, — прошептала она, голос дрожал и предательски срывался. — Учительница поручила...
Мать молча смотрела на неё несколько секунд, её взгляд скользил по лицу дочери, по школьной форме, будто ища признаки лжи, непослушания, самого факта существования, которое её раздражало. Потом, не сказав больше ни слова, она фыркнула и развернулась, уйдя обратно в комнату. Дверь захлопнулась негромко, но для Навии это прозвучало как щелчок затвора.
Она выдохнула, дрожащей рукой прижав ладонь к груди. Пронеслось... на этот раз пронеслось. На цыпочках она прошмыгнула в свою комнату. Но голод, отложенный заботами дня, дал о себе знать нытьём в желудке. Она посидела немного, собираясь с духом, и снова выскользнула в коридор, намереваясь пробраться на кухню за чем-нибудь, что можно незаметно унести с собой.
Спускаясь по ступенькам, она замерла. В гостиной горел одинокий торшер, и в его призрачном свете она увидела мать. Та сидела в кресле, в руках у неё был стакан с янтарной жидкостью, а на столике стояла почти пустая бутылка. Поза была расслабленной, но напряжение витало в воздухе, густое и тяжёлое.
Нет. Только не сейчас. Только не в таком состоянии, — панически застучало в висках у Навии. Сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она попыталась проскользнуть в кухню как тень, бесшумно, не привлекая внимания.
— Стоять!
Голос матери прогремел в тишине, и это уже был не просто злой окрик. Это был низкий, напитанный алкоголем и накопленной ненавистью рык. Он отозвался в ушах Навии оглушительным звоном. Руки мгновенно покрылись ледяным потом и онемели. Паника накатила волной, сдавила горло, сделала ноги ватными.
Ещё до того, как она успела что-то предпринять, тяжёлая рука легла на её плечо и впилась в кость мертвой хваткой. Больно. Навия вскрикнула от неожиданности.
— Ты... — голос матери зашипел прямо у её уха, дыхание пахло алкоглем и злобой. — Из-за тебя всё... Ты испортила мне всю жизнь! Мразь! Нежеланная падаль!
Рука с силой толкнула её. Хрупкое тельце отлетело к стене, ударившись плечом и головой о стену с глухим стуком. В глазах помутнело, но мозг, выдрессированный годами, выдал единственную команду: Защити голову! Спрячься! Она на автомате свернулась калачиком на холодном линолеуме, обхватив голову руками, подтянув колени к подбородку. Эта поза — поза жертвы, поза согласия на боль — была выучена до автоматизма.
Но удары всё равно обрушились на неё. Сначала кулаками по спине, по рукам, потом тяжелые туфли в бок, в ноги. Каждый удар отзывался огненной вспышкой боли, выбивал воздух. Она не кричала. Кричать было нельзя — это разозлило бы мать ещё сильнее. Она лишь тихо хрипела, заглатывая слезы и собственные стоны.
Мама... пожалуйста, хватит... Больно. Больно, мама, остановись... Я не дышу... — бессвязно метались мысли в голове, перекрывая боль. Она не понимала, за что именно на этот раз. Может, за то, что пришла поздно. Или слишком тихо. Или слишком громко. Или просто за то, что она есть.
Мать не кричала больше. Она молча, с методичной жестокостью, вымещала на дочери всю свою ярость, разочарование, сломанную жизнь. Её не волновало, куда приходятся удары. Не волновало хрустящее звучание, когда её нога встречалась с ребром девочки. Важен был только гнев, который нужно было излить.
И так же внезапно, как началось, всё закончилось. Удары прекратились. Навия слышала лишь тяжёлое, хриплое дыхание над собой. Потом шаги, удаляющиеся в гостиную. Она не двигалась, боясь пошевелиться. Всё тело горело огнём, ныло, пульсировало. Она лежала на полу, прижавшись щекой к холодному линолеуму, и чувствовала, как по щеке течёт что-то тёплое и солёное. Слёзы? Кровь? Не важно.
Прошло минут десять, а может, целая вечность. Шаги снова приблизились. Навия зажмурилась ещё сильнее.
Пальцы, всё ещё пахнущие алкоголем и сигаретами, грубо взяли её за подбородок и заставили поднять голову. Она открыла глаза. Лицо матери было близко. Искажённое, заплаканное, с безумным, не фокусирующимся взглядом. В этих глазах не было ни любви, ни раскаяния. Была лишь болезненная, истеричная убеждённость.
— Доченька... — голос матери стал неестественно певучим, слащавым. — Ты сама виновата... Понимаешь? Это ты сломала мне жизнь. И будь счастлива, что я тебя не убила... Мама тебя любит. Но по-своему. Понимаешь? По-своему!
Навия смотрела в эти безумные глаза, и её охватывал леденящий ужас, смешанный с какой-то извращённой надеждой. Любит. Она сказала «любит». Значит, не всё потеряно? Значит, я не совсем мусор?
— Да... — прошептала она, голос был хриплым и разбитым. — Я тоже тебя люблю, мама...
Женщина, словно удовлетворившись этим, вытерла тыльной стороной ладони слёзы с щеки дочери — жест, который мог бы быть нежным, если бы не сила, с которой она это сделала. Потом наклонилась и поцеловала её в лоб. Её губы были холодными и сухими.
— Ты умница... — прошептала она, и её глаза метались по лицу Навии. — И никому не говори. Это наш маленький секрет, да? Только между нами.
Навия молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— А если расскажешь... — голос матери снова стал низким, угрожающим. — Если хоть слово кому-то проболтаешься... ты никогда больше не увидишь своего брата. Слышишь меня? Никогда.
Ледяная вода окатила Навию с головы до ног. Хироши... Её единственная надежда, её свет. Им всегда угрожали этим. И это была единственная угроза, которая работала безотказно.
— Слышу, — выдавила она, снова закивав головой, уже почти истерично. — Я никому не скажу. Никому.
Мать посмотрела на неё ещё раз — взглядом, полным презрения и брезгливости, будто на последний мусор, который жалко выкидывать только потому, что он напоминает о чём-то. Потом она встала, отряхнула халат и, пошатываясь, ушла в свою комнату.
Навия осталась лежать на полу. В голове гудел хаос.
Она любит меня. По-своему. Она права, я виновата. Я разрушила её жизнь. Если бы не я... — мысли путались, оправдания и самоуничижение сплетались в тугой, удушающий узел. Я должна быть ей благодарна. Благодарна, что она меня терпит. Благодарна, что не выгнала на улицу. Благодарна за эту... любовь. Она же мама. Она не может не любить. Это я что-то делаю не так.
Медленно, превозмогая пронизывающую каждую мышцу боль, она поднялась с пола. Каждое движение давалось с трудом. Она не пошла на кухню. Голод исчез, растворился в океане стыда, страха и этой уродливой, вымученной «благодарности».
Она поплелась в свою комнату, затаив дыхание, чтобы не раздался ни один стон. Закрыла дверь, не щёлкая замком, и прислонилась к ней спиной, сползая на пол. Здесь, в темноте, её наконец накрыло полностью. Тело дрожало от шока и боли, но слёз уже не было. Они высохли, оставив после себя лишь пустоту и жгучую уверенность в собственной ничтожности.
Она сидела, сжираемая не только болью, но и собственными мыслями — ядовитыми, отравленными годами насилия, которые убеждали её, что этот ад — её крест, её вина и её единственно возможная форма «любви». И где-то в глубине, под всеми этими слоями, теплился лишь один, самый страшный страх: а что, если она всё-таки проболтается? И тогда она потеряет последнее — надежду на возвращение брата. Этого она допустить не могла. Никогда.