la cousin

Она день и ночь вглядывалась в обрамлённое портьерами окно, неподвижно сидя на подоконнике. Возможно, её взгляд стал даже более стеклянным, чем оконное стекло когда-либо было — моя милая кузина казалась высохшей, буквально потерявшей цвет. Дом затих. Жизнь, трапеза проходили в странном молчании, ибо Чеён не вставала с места, так отчаянно (уж ныне отрешённо) глядя в окно, тая надежду узреть почтмейстера, что принесёт ей весть. Какие только мысли не посещали светлую её голову! Я уверен, какой же мукой, ужасом отзывались в ней одни только предположения, что случилось с её Ким Тэхёном.

— ...и не притронулась, — с сочувствием сказала прислуга, неся в руках поднос, на котором не в первый раз остывал предназначенный Чеён ужин. Мои мягко характерные дядя и тётя понуро и скорбно отводили глаза, продолжая тишину, в то время как я обдумывал возможные варианты помочь той, кого нежно люблю.

— Чеён... — я всё же подошёл однажды, надеясь, что она не заметит напряжённость в моём голосе, трясущиеся в смущении руки и чуть краснеющее лицо. Но узрев реакцию на меня, я даже оскорбился — ей совершенно всё равно.

— Я... хотел сказать, что сейчас очень привлекательная погода и... — я едва вытягивал эти слова из себя, понимая, каким шутом себя выставляю. Но, по правде, я очень хотел быть настоящим шутом, чтобы она хотя бы улыбнулась. — Может, пройдёмся? Раньше всегда вы водили меня, позволите теперь мне?

И я вытянул руку это сидящей статуе несчастной девы, сердечно пытаясь настроить себя на ту прекрасную мысль, что она всё же возьмёт руку.

Но она не взяла. И ничего не сказала.

— О... кхм, что же, вы не хотите, я понимаю... — я постарался взять себя в руки, однако такой провал в моей жизни случается впервые. Что я могу ещё сказать, туше, мой ангел!

Уже принявший всю горечь и смех (тоже горький) моей ситуации, я сдержанно направился к выходу из чайной, но её слабый, дрожащий голосок вмиг остановил меня.

— Как вы думаете, Чимин... он погиб?

И она повернула ко мне чудную головку, и я узрел её черты. Как же боль их исказила! Её глаза, что так ярко светились и сравнимы были лишь с луной, так бледны и томны, я неосознанно ей посочувствовал, позабыв о собственной корысти. Такое создание Господа не имеет права нести бремя скорби и печали.

Однако вопрос казусный, тем более, когда она задала его мне. Мне не ведомо, знала ли тогда милая Чеён о чувствах её молчаливого кузена, однако мне бы всё равно предстояло ответить.

— Знаете, мне кажется, вы нагнетаете, — в душе я чётко понимал, что она говорит разумную вещь.

В доме с момента начала войны было заведено ни в коем случае не посвящать Чеён в подробности противостояния двух сторон — ибо наша славная империя вела бои вовсе не так славно, как хотелось бы. И потому крайне рациональным для всех было решение отгородить итак печальную Чеён от них, но все словно позабыли, что за личиной легкомысленной влюблённой невесты пряталась не совсем уж глупая девушка.

— Возможно, у него нет времени. Всё-таки это война, Чеён.

Я сел напротив подоконника на гобеленовое кресло и из-за всех сил пытался дать ей понять его героизм и занятость, что начал рисовать такого героя, каким желал видеть бы себя, но никак не соперника! Таким темпом я даже не заметил, как она внимала моим предположениям, которые я с помощью некоторых дипломатических хитростей превращал в настоящие факты, верно позабыв, в какого самоотверженного и отважного идеала я превращаю эту столь ненавистную мне горстку наград и сосуд для похоти.

— Господь милостивый, возможно, вы правы... — её лицо разрисовала туманность мысли, но после она так ясно мне улыбнулась, что я навеки запомнил это чувство. Оно точно окольцевало меня сладким зефиром, жасмин из элегии моей любви нашёптывал слова, что возносили на небеса всю мою невинность и все чувства. Я был готов расцеловать её локоны, хрустящие складки на платье, эти бледные щёки и слезливые глаза! Мы ещё беседовали, почти до полуночи мы проговорили о том, как туманно нынче небо, как изящен де Мопассан и как было бы прекрасно на днях встретиться на конной прогулке.

К сожалению, той прогулки так и не состоялось. Ровно как и действие моих чар продлилось недолго. Всё же, после того дня она больше никого не подпускала к себе (меня в том числе), видимо решив, что образ молчаливой девушки у окна её привлекал больше. Как бы я не пытался вновь её разговорить, всё тщетно, она молчит и не делает никаких движений, постепенно умирая. Позже я узнал, что прислуга перешёптывалась подле чайной о состоянии дел, и пусть Чеён не говорила ни слова, слух при ней всегда.

Прошло не больше недели, и нежный цвет лица поблек, и к ней пришла хворь.

— Она так бледна! — полная ужаса шептала тётушка; она вся дрожала, дядя придерживал её, готовую тотчас упасть в обморок.

— Скажите прямо, доктор, у моей крошки, у неё... — низкий голос дяди давал понять сразу, что последующий ответ его супруга не должна слышать.

— Пневмония.

— ...о, Господи, — в едва сдерживающем ужасе дядя опустил глаза.

— Вы в силах помочь ей? — казалось, в моём голосе слишком ярко сияла надежда, что высокий худой доктор с неким сочувствием посмотрел на меня из-под чёрных густых бровей.

— Тут всё иначе, господин Пак. Это как с тем плющом из рассказа — пока ей есть, ради чего жить, она не умрёт. Исход зависит вовсе не из-за внешних факторов или количества препаратов, которые я ей дам, оно внутри. Ваша кузина в очень скверном моральном состоянии, а именно это возбудитель для иных болезней. Найдите для неё смысл жизни, иначе... Обязательно проветривайте комнату. И абсолютный покой, разумеется.

Он ушёл, а в богатом на убранство доме умирала та, которой я добровольно отдал своё сердце.

Я говорил, что стараюсь мыслить наперёд? Забудьте, ибо мои следующие действия верх глупости, тривиальности и безрассудства.

Закрывая дверь спальни, я знал, что это плохая идея.

Садясь за перо, я знал, что это очень плохая идея.

Выводя одно слово за другим, я успокаивал себя тем, что делаю это ради Чеён.

Выйдя для виду на встречу с почтмейстером, я пообещал себе, что не буду увлекаться.

И, держа в руках стопку написанных давеча ночью писем, полностью осознавал то, какой же я идиот.

— La tante! L'oncle! Письма, письма для Чеён!

Тётушка так нервно и с такой улыбкой разодрала купленный мною конверт, её руки точно бились в приятной судороге, от чего мы с дядей переглянулись; на Чеён до сих пор не было лица. Когда конверт был порван, костлявые пальцы тёти возбуждённо сжимали пергамент (который я старательно подпортил), а сама она издавала странные вздохи.

— И-итак! — начала она громко, будучи ближе всех к изголовью Чеён. — Моя... ах! «драгоценная Чеён»! Какой учтивый! Драгоценная! кхм! «С тех по-о-о-»...

— Я прочту, — говорил я вежливо, однако забрал письмо из рук довольно резко. Я заметил, как изменился столь дорогой для меня взгляд: она слушала, и я решил не заставлять её ждать. — «Драгоценная Чеён. С тех пор, как мы столь быстро расстались, время летело излишне стремительно, и Вы, верно могли подумать, что я позабыл данное обещание и Ваше прелестное лицо. Но это не так. Всему виной, как Вам известно, война. Однако я бесконечно рад, что она позволила-таки написать Вам это письмо. Спешу сообщить, моя дорогая Чеён, как часто мои мысли занимаете Вы, ибо они столь целительны для меня и приятны даже в бешеной суматохе этого бранного поля. И чувства мои неизменны с первого дня нашей встречи, и я желаю лишь одного — ощущать Вас, быть рядом с Вами, касаться Ваших нежных рук и отдать уж под венцом им моё сердце. Слышать Ваш смех, видеть Вас весёлой и здоровой; представляя Вас такой, я радуюсь сильнее, чем при самой славной нашей победе. Живите, моя возлюбленная, будьте сильны и счастливы, к Вам стрелами купидона стремятся мои мысли, самые нежные, тёплые и искренние.

Ваш Ким Тэхён».

Читая всё это, я в крайности поразился сцене после — мои дорогие родственники и даже прислуга аплодировали мне!.. то есть, бравому романтику Ким Тэхёну.

— Вот видишь, Чимин, дорогой, он столь заботлив. А ты был о нём такого предвзятого мнения! — прошептала тётушка, вся покрываясь мурашками и тихо смеясь от волнения.

Что же, не успело то выставить меня героем трагедии в собственных глазах, как увидел лицо Чеён. Сожгите меня на костре, если оно не сияло, если от него не веяло истинным светом чего-то особенно ангельского и живого одновременно. О, смерть, коль ты и положила глаз на мою милую Чеён, она вновь полна жизни, как и раньше! Волосы, это переливающееся золотое руно, лежали в беспорядке, но, не сочтите за безумца, беспорядок был на удивление прекрасным! Могу поклясться, её глаза, о, её чудесные глаза горели такой решимостью, что я заново влюбился, когда её голос, чья сладость подобна столь любимой мне патоке, произнёс:

— Джису!

Служанка тут же встрепенулась, отбросив веселье.

— Да, госпожа!

— Неси перо, бумагу! Я хочу немедленно ответить!

— Сию минуту!

— Да, милая!

— Отлично, крошка!

— Это невозможно.

Все взгляды устремились на меня, однако самым тяжёлым был взгляд Чеён. Он был особенно недоволен и даже сердит.

— Это ещё почему?

— М... по-отому что...

— Почему? — так наивно тётушка ещё никогда на меня не смотрела.

— Мы... мы не знаем, где он сейчас!

Гениально, Чимин!

— Это не беда! — просияла Джису. Дорогуша, будьте любезны, заткнитесь. — Надо отправлять в центральное командование армии, в Центре, — чёрт, чёрт. — Моя двоюродная сестра пишет так племяннику.

— Проблема решена! — тётя восторженно начала аплодировать неясно кому, а я пытался думать. Правда пытался! Чёртов идиот.

— Хорошо, подите все, мне нужно побыть одной, — решительно заявила девушка, точно не замечая моего убитого вида. Они были готовы сегодня же вечером устроить бал в эту честь, — и написать письмо своему жениху! — ну а я застрелиться.

— Конечно, крошка, не переусердствуй!

— Пиши разборчиво, милая!

— Да-да, я знаю!

Двери спальни закрылись, ровно как и двери в мои спокойные времена.