la cousin

Чеён с удивительной быстротой пошла на поправку, однако я пребывал в довольно противоречивых чувствах — чем скорее она приходила в себя, тем больше писем строчила. К тому же я был вынужден прибывать добровольцем в доставке писем в Центр. То есть, я ездил через десятки километров единственно для того, чтобы всё выглядело правдоподобно. Я мало того идиот, так ещё и влюблённый идиот.

Я создавал из Тэхёна такого героя, каким тот не был никогда, однако старательно пытался выглядеть примерно таким. Разумеется, без той глубины и особенностей, которые я прописывал ему с каждым письмом, но даже так, я не думаю, что он был бы против стать в глазах аристократии столь благородным.

Да, Ким Тэхён, будь Вы правда таким, вопрос «Почему именно он?» никогда бы не звучал в моей голове.

Читал ли я письма моей дорогой Чеён?.. ну разумеется! Право, не будь я вынужден, я бы никогда!.. и!.. что же, стыд не позволяет мне раскрыть содержимое этих писем (к тому же, я воспитан иначе, но ситуация!..), ибо они открыли для меня совсем неожиданные склонности кузины к... нет, пустое, опускаю это! Впрочем... она стала так мила со мной.

— Чимин, не выпьете со мной чай?

— Чимин, я задолжала вам прогулку.

— Чимин, поможете мне с выбором наряда?

— Чимин, я так доверяю вам.

И потому такое предложение всегда заканчивалось фразой:

— ...и да, вы не поможете мне немного изящнее изложить мысль? Для письма Тэхёну. Боюсь, я выгляжу пред ним такой глупой...

Я знаю! Я осознаю! Будь мой друг Чонгук сейчас здесь, он бы так сильно встряхнул мою голову, что я, наверное, умер бы! Однако его здесь нет, и я умру от стыда, совести и гордости, точнее её отсутствия, ибо позволяю своим чувствам оставаться сухим черновиком под ворохом писем от Ким Тэхёна. Его чувства выражены так глубоко и нежно, что я не понимаю — это я для образа или это что-то вроде безнаказанного покаяния? Я могу писать от его имени Чеён всё то, о чём просила моя душа, моя израненная и влюблённая душа, но будет ли это правильным? Ведь как бы я не влюблял её этими письмами, я влюбляю её Ким Тэхёном, а не Пак Чимином.

«Дорогая моя Чеён! Ваш весёлый и добрый нрав греет моё сердце в эту военную стужу, я таю надежду вскоре вновь увидеть Вас! Однако мне так больно! Но, прошу, не хватайтесь за сердце! Меня от чего-то гложет тоска, гложет мука и печаль, всё так безрадостно... и лишь стоит мне вспомнить Вашу улыбку. Увидеть её сквозь воспоминания, я снова дышу, осознавая, ради чего мне дарована жизнь. Люблю Вас безмерно, мой ангел, и потому вынужден окончить сие письмо сейчас же — иначе я погибну от собственных чувств, нежели злобной пули! Добрая моя невеста, прощаюсь в сокровенных мечтах вновь коснуться Вашей руки. Ваш Ким Тэхён», — казалось, это письмо Чеён, ныне окончательно здоровую и румяную, посетило какое-то смятение. — Странно... — протянула она, озадаченно вглядываясь в написанное мною вчерашней ночью. Мы расположились в чайной, и вечерний свет веером покрывал комнату.

— В чём ваша тревога, Чеён? — спросил я.

— Он стал таким... романтичным.

— Вы точно расстроены.

— Нет-нет, право, вы что, мой дорогой Чимин! — она в уверении вскинула ручками, даже немного смутившись. — Но... дело в том, что он никогда не был таким.

— Что, даже ни одного намёка на романтику? — я знал, что мне не стоило бы расспрашивать Чеён про их с Тэхёном отношения больше, чем она читает нам (а я-то знал, что, пытаясь всё же порой подстроить письмо под его бурный характер, читает она далеко не всё). Но не смог удержаться посмотреть на столь дивный её румянец!

— Не то, чтобы... то есть... — боже, она правда покраснела! Милая Чеён, мне то известно, чему посвящены пара абзацев ваших с Тэхёном (со мной) переписок. Но какая же она прелестная в этом бежевом платье, собранной причёской и яркими лунными глазами. — Он был всегда более... действенен, нежели многословен.

Вот как. Чеён, так двусмысленно!

— Крошка, вот и спросишь у него лично, — сказал дядя, что в гобеленовом кресле читал свежий выпуск газеты.

Прозвучало два «что?!», одно из которых полно счастья, что настолько же внезапно, насколько и было способно заставить Чеён подпрыгнуть с кресла, а второе... второе моё, и счастью там не было места.

— Император заключил мир, — продолжал дядя с табачной трубкой во рту. — Твой жених на полпути к дому.

Вот надо вам было сообщать этим чудесным днём такую скверную весть, дядюшка.

И Чеён с тётей восторженно переглянулись, принявшись ахать, словно в попытках сказать что-либо.

— А, м, дядя, вы уверены? — спросил я осторожно, с надеждой, что это просто предположение.

— Вот, большими буквами, — он повернул к нам заголовок газеты, кричавший мне, ударивший меня в грудь и злобно усмехаясь: «ПРЕКРАЩЕНИЕ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ».

Прекрасно. Просто очаровательно.

Чеён с сияющими глазами осматривала всё вокруг, и когда взгляд её счастливых глаз снизошёл до меня, я улыбнулся так убито, насколько только был способен улыбаться. Однако кажется, она была столь взбудоражена возвращением жениха, что не заметила, какой же отвратительный из меня актёр.

В тот момент я действительно пожалел, что Его Сиятельство Император не входит в число моих подельников. Учитывая торговые отношения и сомнительные союзы нашего государства, я не думаю, что помощь влюблённому юноше отбросила бы тень на его сияющую фигуру. Однако к сути. Я не имею ни малейшего понятия, что с этим разгульным идиотом (Ким Тэхёном, император, разумеется я имею в виду его), но подразумеваю две версии — он либо мёртв, либо делает обход табаков на глубокие декольте и лишает чести женщин. И то, и другое обеспечивали мне полную гарантию, что никто не едет к дому Пак, оставляя позади пыль, желая наконец увидеть лицо своей возлюбленной. Но ведь не явится же он у дверей! Я крайне не хотел бы прибегать к такому, но в отсутствии приятного теперь выбора приходится выбирать то, что менее болезненно для репутации. Ваше Сиятельство, своим поступком и безучастностью Вы не оставили мне выбора.

И таким образом на свет появилось это:

«Дорогая Чеён. С полным грусти сердцем спешу Вам сообщить, что не вернусь с территории недруга с нашими победоносными войсками. Мне поручена деликатная миссия, крайне конфиденциального характера, ради которой я ныне обязан отправиться...».

— В Индию?! — вскричала тётушка, не менее удивлённая, чем Чеён. Родственники взглянули для меня, видимо, ожидая какой-либо поддержки, однако как бы я им объяснил, почему именно Индия? Взгляд упал, вот и всё.

Встревоженная Чеён тем временем продолжала.

— «...Я должен прибыть на восточное побережье индийского континента для защиты одного из наших колонистов от мерзких англичан. Разумеется, сердце моё не радует перспектива подобного вояжа, но приказ есть приказ, и солдату негоже от него уклоняться».

— Господь, надеюсь, его там не убьют индийские дикари! — пробормотал дядя, однако тётушка истошно закричала.

— Не говори так! Господин Ким Тэхён такой стойкий солдат, и во имя нашей дочери он обязательно!.. с ним всё будет в порядке.

— Но там тигры и эта дрянь, которая с ума сводит... — Чеён шептала так отчаянно, что я мгновением пожалел, что карта на столе показала именно Индию.

— Не волнуйтесь, дорогая Чеён, — моя рука бережно упала на тоненькое плечико. — Тигр ещё послужит ему отличным декором, а к чему-то наркотическому у господина Кима никогда не было пристрастия.

Я надеялся, слова подбодрили её, о чём вполне мог судить по лёгкой, чуть грустной улыбке. Покуда дядя и тётя нас покинули, я внимательно запоминал её образ, пытаясь понять, по причине чего сердце рвётся наружу, словно неугомонный пёс. Ведь сердце — не собачья пасть, и оно стучит громко, безостановочно, выставляя меня безнадёжно влюблённым в этот хрупкий цветок лилии. В сиянии закатного прощания, её стан окольцевала тревога, печаль, страшная и мощная, не способная, однако, пересилить природную скованность при виде меня. О, моя кузина, зачем вы так прелестны? Зачем дрожащие черты трогают сердце бедного вашего Чимина, разрывая его так жестоко! Зачем эти длинные ручки словно два крыла объяли вас, делая такой беззащитной и скорбно красивой, что прямо сейчас прильнул бы к вашим губам, как к кислороду.

Зачем вы моя кузина, которая влюблена в другого. И, что ещё хуже, зачем я этой любви способствую?

— Чимин... — вдруг промолвила она, сделав это так тоскливо, что у меня сжалось всё внутри!

— Да, Чеён, что вам угодно?

— Вы не сможете... побыть со мной немного?

— Так уже с вами, разве нет?

Я заметил, как дрогнула тоска, и Чеён улыбнулась.

— Да, но... я имею в виду то, что мне следует хоть кому-нибудь, раз уж не самой себе, признаться в одной странной вещи.

Я с замиранием всего внутри взбудораженного существа своего умолк, наблюдая, как локон её лениво упал из причёски на медленно поднимающуюся грудь. Голос её был полон туго натянутых струн, но внешне Чеён совершенно не подавала признаков какого-либо волнения. То явление обыденно для случаев, когда в чём-то даёшь себе полный отчёт, однако оно не кажется правильным; этот как с моими к ней чувствами. Внешне я стыжусь этого ужасно, но в душе понимаю, что правда так романтично и по-книжному влюблён в свою кузину.

— Вы можете понять меня как угодно, принять за избалованную девицу, у которой от беззаботности уже голова не своя, но... кажется, я влюбилась.

Все мысли унесли меня к этому признанию, перекрыв путь к лёгким, потому покуда я был в состоянии спрашивать, я удивился:

— Влюблены? И в кого же?

— В Ким Тэхёна.

Я тоже ничего не понял.

— О-у. Погодите, Чеён, но разве вы не были влюблены в него доныне?

Она в каком-то нежном отчаянии дёрнулась и принялась расхаживать подле аркаподобного окна, нервно теребя рукава платья.

— В том то и дело! Понимаете, тут что-то очень странное, — она посмотрела на меня с уверением, что я всё понимаю, но я имел лишь предположения.

— Я хотел бы сказать, что разделяю ваши опасения, но сначала позвольте мне понять больше, — с этими словами я сделал шаг вперёд, будучи готовым в любой момент обнять её. Зачем? Я, правда, не знаю! однако чувствовал, что это будет необходимым.

— Я... — её рассеянный, испуганный взгляд смотрел прямо перед собой, пока она шагала по одной и той же траектории. — Я думаю, что заново в него влюбилась. Бред, правда?

— Вовсе нет...

— Но я не знаю! Я точно влюбилась, но в Тэхёна ли? Читая его письма, во мне просыпается что-то иное, я словно чувствую его любовь, которой он никогда меня не одаривал. Я даже уже не обращаю внимания на то, что с ним происходит (не сочтите меня лицемеркой, прошу), но его слова о нас, обо мне... я понимаю, что действительно важна ему. Но ему ли?.. право, это так не похоже на него!

И в это мгновение мне больным ударом осознания пришло объяснение её спонтанных эмоций. Она влюблялась... она влюблялась в меня! И да, и нет, Чимин, всё действительно сложнее.

— Понимаете, — уже не нервничая, Чеён присела на край дивана, вдохновлённо глядя на меня. — Я знаю, что Тэхён всегда был искусен в речах, но такой поэзии я никогда за ним не наблюдала. Война разве не прозаична? Вот и я так думала, но война ли поменяла его... так сильно?

Мне было больно ощущать этот гнусный удар со спины. Какая ироничная шутка! Какая ужасная, болезненная шутка.

— О, вы молчите! И вы грустны! — моя милая Чеён вновь в беспокойстве схватилась за голову, резко встав и начав новый поход у окна. — Чимин, мой дорогой и славный, почему же вы так молчаливы? Что думаете? Уж не то ли, что я впрямь глупа и вижу что-то там, где того нет?

— Нет-нет, право же, Чеён, какие мысли! — теперь я подошёл к ней очень близко, желая, так желая ей сказать! Что в сердце вторгся ваш кузен, мой ангел, который жаждет вас поцеловать. — Я молчу, ибо погружён в мысли глубоко, я понимаю, что вы хотите донести до меня, и вы вовсе не глупа. Я думаю, что это вполне нормально. Вы личность такая наивная и мягкосердечная, что наверняка чувствуете то самое, способное разбудить в вас настоящую любовь. Говорите, что доныне он такого не писал, и то, что как он обращается к вам сейчас, вам нравится? Значит, именно такого отношения к себе вы и ждёте. И то необязательно должен быть Ким Тэхён.

Она стояла спиной ко мне, и мы оба ощущали, какой трепет исходит от разгорячённых наших сердец спрятанных друг от друга кровным цветением. Я протянул руки к ней, едва не коснувшись талии, но посчитал, что такое интимное движение спугнёт её итак ранимую натуру. И потому мои руки осторожно коснулись её плеч, рождая наше первое объятие. И было ли оно по-братски дружеским? Каждый из нас знал, что слово «дружеский» возгоралось бы при попытке присвоить его к нашим объятиям тогда.

Я вдыхал её аромат, что казался настолько сладким, что у меня закружилась голова, а тело чувствовало особое ощущение, при котором сложно устоять на ногах. Последнее я всегда ощущал рядом с ней, однако сие было таким насыщенным, я запомнил его в подробностях! Чеён не отстранилась от меня, она, я думал, затаила дыхание, словно страшась чего-то. Я надеялся всей душой, что не меня, и тогда она обняла меня в ответ, обхватив мои руки своими.

Я думаю, что в тот момент был готов умереть.

И из-за счастья, и за бесстыдно колотящееся сердце, и конечно же по причине странного, скорбного предчувствия чего-либо страшного для того самого сердца.