la cousin

Пак Чеён была без памяти влюблена в юного лейтенанта Ким Тэхёна, принимая его ласки, пока я, выступая декорацией на заднем плане, отчаянно пытался подобрать слова, что могли бы выразить все мои чувства. Которые, как я порой смел думать, этой одновременно и глупой, любимой мною молодой особе были и не нужны вовсе. Однако моя ревность к этому позолоченному наградами за доблесть молодому человеку никогда не переходила в злость или что-то подобное, греховно-ужасное. Я был намерен не дать отрицательным думам затуманить мою голову, и пока я рисовал сладкие вечности, что я и Чеён разделим в будущем... они обвенчались. Ким Тэхён и Пак Чеён дали друг другу клятвы в вечной любви, что вряд ли произнесли в надежде убить меня, но, как поразительно, общими усилиями они разорвали мои написанные мечтательным акрилом картины одними своими улыбками.

Я был зол? Смущён? Раздосадован? Всё сразу? Право, я не горю желанием мыслить об этом до сей поры, ведь как кстати может сойти за благословение мушкет иль револьвер, или верный конь, с которого я и тогда был бы рад свалиться, ведь ниже падать некуда! Но думая об этом сейчас, я рад, что не поддался злостным искушениям, ибо содеянное в состоянии скорби и тоски придётся оплачивать в состоянии трезвом, и финал будет ещё трагичнее. Всегда стараюсь мыслить наперёд.

Но, право, никто не ошибётся, если скажет, что я был убит, и сломлен, и растерян. Пак Чеён, она... что я могу сказать об этой бабочке, которая никогда не пожелает оказаться в сердце чистом и искренне влюблённом, предпочтя тому сердце пышное и грешное сладострастием, разгульным и жарким до безобразия славой!.. Белым ночам в компании дальнего кузена Пак Чимина и столь занятным разговорам под луной и в окружении пряности природы вы променяли на горячие поцелуи в грудь и шею от Ким Тэхёна в тени бархата вашей спальни.

Однако когда я смотрю на вас, во мне просыпается поэт, я грущу, что не художник, ибо когда вы так вдохновлённо прекрасны, вас хочется нарисовать!.. а вдохновлённо прекрасны вы лишь тогда, когда разговариваете с Ким Тэхёном. Ваше платье, усеянное россыпью лунных драгоценностей, сияет, но вы так бесстыдно перекрываете свет природы своей красотой, что остаётся лишь признать — если однажды Природа спросит у зеркала кто милее всех на свете, в зеркале отразится прекрасное ваше лицо, злотые ваши локоны и клубничные губы.

— Чеён, милая, почему бы тебе не составить компанию Чимину в прогулке? Он едва вернулся с выставки, желал поведать тебе удивительные вещи! — ох, тётушка, вовсе не обязательно быть такой приторно вежливой, однако за попытку (или всё-таки манеры?) сердечно вас благодарю.

Это хорошенькое лицо милой моей кузины пропустило чрез детскую красоту лёгкую досаду.

— Но mama, меня ждёт господин Ким, и кузен уж вовсе сам может пройтись, мы уже не дети, чтобы мне водить его за ручку, — я не подал виду, как её печальное заявление тронуло мою душу.

— О, господин Ким приехал! Прости, Чимин, дорогой, мы послушаем тебя... немногим позже, — и после такого внимания к своей персоне и такой глубокой заботы родных я кротко улыбнулся, дав понять этой улыбкой, что актриса из тётушки крайне плоха. Я прекрасно знал, что «немногим позже» означало на лексиконе моей дружной семьи «никогда, дорогой, есть люди солиднее, и они заслуживают внимания больше».

Она была так близко, меня бросало в ту приятную степень дрожи и чистого, невинного безумия, когда я хотел со всей силы притянуть её, такую хрупкую, к себе, томно прошептав, что она не даёт мне покоя, и как же она жестока.

— Господи, я не выгляжу в этом платье как ребёнок?! — она так суетилась пред каждым его приездом в фамильный особняк семьи моей тётушки (я приезжал туда часто погостить), что едва ли только у картин Риччи в рамках не спрашивала, как она выглядит. Впрочем, будучи сегодня в особенно убитом состоянии, я ответил ей так, как бы точно ответили герои картин Риччи.

— Чеён, милая моя кузина, вовсе не «как». И платье здесь не при чём.

И её лицо зарумянилось, точно по прекрасной коже провела рукой аллергия, движения её были резки и полны смятения, а голос дрогнул, точно как и прислуга, в приказе:

— Скорее, несите другое! Шевелитесь, умоляю, он прибудет с минуты на минуту!

Да, я мог быть резок с ней, но то было явлением до того редким, что почти невозможным. Впрочем, мой друг говорил мне, что именно так я и должен поступать с теми, кто вытирает ноги о мои чувства. Но... как я могу поступить так, если это тоненькие ножки в украшенных шёлком туфельках, которые ступают так легко, словно по облачным странам в поисках чего-то удивительно прекрасного, не осознавая, что это они и есть. Как могу делать что-либо большее, чем редкие язвительные фразы, после которых меня стыдом пробивает дрожь.

Когда прибыл Ким Тэхён, воздух на крыльце пропитался самодовольством и такой небывалой гордостью, что становилось трудно дышать. Его глаза смотрели с прищуром и явным вызовом на дуэль любого, кто оспорит или усомнится в признании его величия. А ещё он был на редкость красив. Красив именно для той судьбы, при которой нахальное и разгульное поведение дамами прощалось, более того — от обладателей такого лика они именно этого всем сердцем и ждали.

Высок, строен, походка командира и улыбка сердцееда. Чеён, и почему именно он?..

Они едва не откусили друг другу губы в приветственном поцелуе, воздержавшись от таких откровений только по причине отсутствие рядом кровати, я был уверен. Хотя они вполне могли отдаться друг другу и в траве, но благодарен, что не стали.

Сегодняшний день был особенным уже потому, что...

— Ох, господин Ким, нам так жаль! — проговорила тётушка, сдавливая слёзы. На фоне их скорбных выражений на лицах я крайне старался соответствовать, но улыбку в глазах и чёткое биение сердца, увы, не мог сдерживать.

— Право, госпожа! Излишне! Это война, это мой долг! Я отбываю сегодня же, но не мог упустить шанса проститься с любимой...

И в этот момент их глаза заискрились от странных чувств — по крайней мере у Чеён, за лейтенанта я говорить вне возможности, — её прекрасные глубокие глаза сверкали и печалью, и страстью, и слезами.

Надвигались неприятели империи с юга — и бравые солдаты имели за честь выйти в бой. Или за безвыходность, я не знаю. И, увольте, мне знакомы нормы морали и добродетели, однако я не смог скрывать от самого себя, что его отъезд мог быть кончен весьма дурно. Война, как-никак. Потери неизбежны, а лейтенанты такие пылкие, им бы в бой!.. по крайне мере, я надеялся на это.

Лица моих заботливых родственников изобразили глубокую тоску, что поддержала даже прислуга — ещё бы! лейтенант знает их юбки поимённо, внимания им будет не хватать.

Как можно было догадаться, сейчас на Чеён я старался не смотреть. Я знал, что она душа впечатлительная, наивная и мечтательная. Девушка из любовных романов, пылкая, но робкая и до одури влюбчивая! Влюбчивая наоборот, в том плане, когда встаёт вопрос о верности, она не видит никого другого, покуда её томная любовь ещё греет по ночам. Я бы сказал, чрезмерно влюблённая, не замечающая, как тёмные огоньки в лейтенантских глазах уже метнулись на бюст новой служанки. Чеён, почему именно он?!

И всё же я догадывался, как сдирают ей спокойствие мысли о том, что будет дальше. И даже не с ними, ни с ней, а с ним! Как же он там, на фронте, без её заботы и нежных рук? Как он будет выполнять свой долг, не целуя её каждые пять часов и не видя замечательного светлого личика?

— Лейтенант... — как печально она это прошептала, когда он уже садился на коня.

— Да, любовь моя? — и как приторно он это сказал.

— Вы ведь будете писать мне? Я буду получать от вас весточку?

И его улыбка скользнула по благородному лицу, а голос прозвучал даже для меня, уверенного в его корысти, довольно убедительно.

— Разумеется, mon ange. Разумеется.

Как несложно догадаться, ни одного письма Чеён так и не получила.