Вес второго шанса

Я проснулась от того, что не могла пошевелить пальцами.

Нет, не так. Я проснулась от того, что не чувствовала пальцев. Вообще. Они онемели ещё ночью, но теперь, когда серый рассвет сочился сквозь выбитое окно, я смотрела на свою правую руку и не узнавала её. Бледная, почти синюшная кожа. Ногти с фиолетовым отливом. Когда я попыталась сжать кулак, пальцы подчинились не сразу, пришлось сильно напрячь их.

Холод.

Он пробирался под плащ, под геройский костюм, под кожу глубже, чем я могла себе представить. Ночью я просыпалась трижды: первый раз от того, что зуб на зуб не попадал, второй – от судороги в ноге, третий – от странного, пугающего тепла, которое разлилось по телу и заставило меня скинуть плащ. Теперь я знала: это плохой знак. Когда замерзающему человеку становится тепло – значит, организм сдаётся. Не зря фильмы смотрела.

Я заставила себя сесть. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные точки. Пришлось замереть и переждать, пока мир перестанет вращаться.

– Вставай, дура, – прошептала я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. – Вставай, Изана. Надо идти.

Ноги слушались плохо. Я поднялась, держась за стену, и сделала несколько шагов по комнате, чтобы разогнать кровь. Каждый шаг отдавался тупой болью в бёдрах – мышцы задеревенели от холода и не хотели работать. Спина ныла от боли. Тот удар не прошёл без последствий, уверена, что на спине сейчас огромный синяк.

Я подошла к рюкзаку и открыла его. Вода в бутылке была ледяной, такой, что зубы заломило после первого же глотка, но пить хотелось нестерпимо. Я осушила полбутылки, не отрываясь, и только потом одёрнула себя: неизвестно, когда удастся пополнить запас. Еда заканчивалась. Осталась одна упаковка лапши, банка консервов, одна из тех, что остались в разорённом магазине, и последнее сморщенное яблоко с коричневым боком. Я съела его целиком, вместе с огрызком. Желудок благодарно заурчал, но сытости не прибавилось. Только пустота стала чуть менее острой.

В горле першило. Я сглотнула – больно.

"Простуда? Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас."

Я натянула плащ. Ткань всё ещё была влажной после вчерашнего дождя и неприятно холодила плечи. Маска, тоже сырая, прилипла к лицу, и я с трудом подавила желание сорвать её и выбросить. Нельзя. Если меня узнают – всё станет только хуже.

На улице было серо и тихо.

Дождь прекратился ещё ночью, но небо оставалось затянутым тяжёлыми, низкими тучами. Сейчас я как никогда скучала по обычному яркому солнцу и ясному небу. Ветер стих, и в этой непривычной тишине каждый звук казался чужим и громким: мои шаги по битому стеклу, крик вороны где-то вдалеке, обрывок чьего-то разговора, донёсшийся из-за угла, – я не разобрала слов, но сам звук человеческого голоса заставил меня вздрогнуть.

Люди.

Я дошла до восточного сектора, где по слухам, разбили временный лагерь те, кто отказался эвакуироваться. Путь занял больше времени, чем обычно. Ноги не слушались, приходилось останавливаться и переводить дыхание. Один раз я споткнулась о кусок арматуры и чуть не упала, но поймала себя гравитацией в последний момент, но от рывка в плече что-то хрустнуло, и боль прострелила до самых пальцев. Я зашипела сквозь зубы и прижала руку к груди.

– Чёрт, чёрт, чёрт...

Минуту я просто стояла, дышала и ждала, пока боль отпустит. Не отпустила, а наоборот смешалась с болью в спине, но я заставила себя идти дальше.

Лагерь беженцев располагался в бывшем спортзале. Здание уцелело почти полностью, только крыша просела в одном месте, и окна заколотили досками. У входа дежурили двое мужчин с импровизированным оружием.  Не герои, просто гражданские, которые взяли на себя роль охранников. Они подозрительно уставились на меня, а точнее на катану у меня в руке, но когда я объяснила, что ищу тех, кому нужна помощь, один из них махнул рукой внутрь, всё ещё внимательно следя за мной. Видимо, приняли меня просто за бродягу, такого же беженца, как они.

Внутри пахло сыростью, потом и чем-то кислым. Десятки людей ютились на матах и старых одеялах. Кто-то спал, кто-то просто сидел, глядя в пустоту. Дети жались к матерям. Старики кутались в тряпьё. И у всех был один и тот же взгляд – пустой и потерянный.

– Вам нужна помощь? – спросила я у женщины, которая пыталась успокоить плачущего ребёнка. В голове всплыл образ вчерашней женщины, и надеюсь, что с ней сейчас всё в порядке.

Она подняла на меня красные и воспалённые глаза.

– Еды нет, воды почти не осталось. Мой сын не ел со вчерашнего дня, – её голос дрогнул. – Вы... вы герой?

– Нет, – ответила я, и это слово обожгло язык. – Просто...бродяга.

Я отдала ей оставшуюся лапшу. Глупо? Да. Но я не могла иначе. Не тогда, когда ребёнок смотрел на меня голодными глазами, отчего в груди всё сжималось. Женщина благодарила меня, плакала, пыталась отказаться, но я просто сунула упаковку ей в руки и пошла дальше.

В углу зала лежал старик. Он не двигался. Я подошла ближе и опустилась рядом на колени. Его лицо было серым, а дыхание поверхностным и частым. На лбу выступила испарина, хотя в зале было холодно. Я коснулась его руки – ледяная. Пульс слабый, нитевидный.

– Как давно он здесь? – спросила я у сидящей рядом девушки.

– Третий день. Ему становилось хуже, но мы ничего не могли сделать. Лекарств нет, врачей тоже...

Я сжала губы. Переохлаждение. Возможно, пневмония. Без антибиотиков он умрёт, и я ничего не могла с этим поделать, только сидеть рядом и держать его за руку, пока он хрипло, со свистом втягивал воздух.

Бесполезна.

Я провела в лагере несколько часов. Помогала, чем могла: носила воду из уцелевшей колонки за два квартала, укладывала кирпичи в проломе стены, успокаивала плачущего ребёнка, пока его мать спала. Я не обязана этого делать, но они все сейчас страдают из-за Шигараки, а значит из-за меня. И эта мелкая помощь меньшее, чем я могу искупиться.

К полудню я почувствовала, что больше не могу.

Голова кружилась. В ушах звенело. Перед глазами плыли тёмные пятна, и я несколько раз ловила себя на том, что смотрю в одну точку, забыв, куда шла и зачем. Ноги подкашивались. Я вышла на улицу, прислонилась к стене и медленно сползла вниз, сев прямо на холодный, мокрый асфальт.

Закрыла глаза.

"Четвёртый день. Всего четвёртый, а я уже..."

Я не закончила мысль. Она рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Я чувствовала, как силы утекают из меня – медленно, но неотвратимо. Сонная, тягучая апатия окутывала сознание, и мне становилось всё равно. Холодно? Уже не важно. Голодно? Привычно. Боль в плече, в спине, в груди – всё отступало на задний план, смазывалось, становилось чужим, как будто это болело не у меня, а у кого-то другого. Стало уже плевать.

Может, поспать? Прямо здесь. Всего минуту. Одну минуту...

Я почти провалилась в сон, когда чей-то голос выдернул меня обратно.

– Эй! Ты в порядке?

Я разлепила веки. Надо мной склонилась та женщина, которой я отдала лапшу. Её лицо расплывалось, но я видела тревогу в её глазах.

– В порядке, – соврала я. – Просто устала.

– Ты бледная. Очень бледная. И дрожишь, – она коснулась моего лба и отдёрнула руку. – Да ты горишь! У тебя жар!

– Нет, – я попыталась встать, но ноги не слушались. – Всё нормально. Мне просто нужно...

– Тебе нужно согреться и поесть, – перебила она твёрдо. – Давай, поднимайся. У нас есть немного тёплой воды и одеяло. Ты помогла нам, теперь мы поможем тебе.

Я хотела отказаться. Правда хотела. Я не заслужила ни их благодарности, ни их заботы.

Но сил спорить не было.

Она помогла мне подняться и повела обратно в спортзал. Я шла, опираясь на её плечо, и чувствовала, как последние крохи гордости рассыпаются в пыль. Мне дали кружку с тёплой водой – кто-то вскипятил её на костре, разведённом прямо в ведре. Мне дали кусок хлеба – чёрствого, но настоящего. Меня усадили в угол, на старый мат, и накинули на плечи колючее, пахнущее пылью одеяло.

Я сидела, пила воду мелкими глотками и смотрела на людей вокруг. Они были сломлены. Они потеряли всё, но они всё ещё делились последним друг с другом, со мной, с незнакомцами. И от этого внутри что-то щемило. Потому что я не была достойна их доброты, но я принимала её – потому что иначе не выжила бы. Иронично, ведь я уходила из академии готовая к тому, чтобы отдать жизнь для убийства Шигараки. А теперь что? Хватаюсь за неё, как утопающий за спасательный круг.

Я должна вернуться к вечеру, в  свой дом. Нельзя оставаться здесь слишком долго, если он ищет меня, он проверит лагеря беженцев в первую очередь. Нельзя подвергать их опасности.

Но к вечеру я так и не смогла встать.

Жар усилился, а озноб сменился лихорадочным теплом, которое растекалось по телу и путало мысли. Я перестала понимать, где реальность, а где – нет. Мне казалось, что я снова в Юэй, в своей комнате, и сейчас войдёт Яойорозу, скажет, что всё это был страшный сон и предложит почитать какую-нибудь новую новеллу. Мне казалось, что я слышу голос Мидории, что он зовёт меня и просит вернуться. Мне казалось, что из тени в углу на меня смотрят алые глаза, и я не знала, настоящие они или мне только мерещатся.

– Курона...

Я вздрогнула и отдёрнула одеяло. Никого. Только тени, колеблющиеся от слабого огня костра за окном. Только темнота и тишина. И стук моего сердца, слишком громкий, слишком частый.

Галлюцинации. Это просто галлюцинации. Он не здесь. Он не может быть здесь.

Но голос не уходил. Он шептал из темноты – тихо, вкрадчиво, знакомо. Он проникал не через уши, он звучал где-то внутри, под черепной коробкой, в самой глубине сознания, куда не дотянуться.

– Ты умираешь, Курона. Одна. В грязном спортзале, среди чужих людей, которым плевать, выживешь ты или нет. Ты отдала им последнюю еду, а они дали тебе что? Чёрствый хлеб и колючее одеяло? – в голосе послышалась усмешка, горькая, почти сочувственная. – Это всё, чего стоит твоя жизнь? Ты заслуживаешь большего.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна.

"Этого нет. Этого нет. Я просто устала. Я просто больна. Он не может быть здесь, он далеко, он не знает, где я..."

– Я не забрал тебя силой, – продолжал голос. Теперь он звучал не со стороны – он шёл откуда-то изнутри, из-под рёбер, из затылка, из самой глубины сознания. – Ни тогда, в переулке, ни в торговом центре, ни в баре, ни в Джаку. Я ни разу не ударил тебя. Ни разу не заставил. Я мог бы – ты знаешь это лучше меня. Но я не стал, просто ждал. А теперь посмотри на себя: ты слаба, больна, голодна, ты умираешь здесь одна, пока твои друзья-герои греются в общежитии и даже не знают, жива ли ты и не ищут тебя. Ты не нужна им, никому не нужна, кроме меня. Я могу согреть тебя. Дам крышу, еду, постель, дом. Ты нужна мне не как трофей – просто как ты. Разве это хуже, чем смерть в одиночестве? Разве я так много прошу?

– Заткнись, – прошептала я. – Тебя нет. Ты – просто галлюцинации, просто бред.

– Может быть, – голос стал тише, почти ласковым. – А может, и нет. Но я рядом. Я всегда рядом. И когда ты будешь готова, то просто скажи. Всего одно слово и я приду.

Тишина.

Она накрыла меня, как второе одеяло. Голос исчез, растворился в темноте, но эхо его слов ещё долго звенело где-то в голове. Я открыла глаза. В углу никого не было. Только пыль, танцующая в воздухе. Только тишина, такая глубокая, что звенело в ушах.

И холод.

Я завернулась в одеяло до самого подбородка, прижала колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла. Тело всё ещё дрожало, но хуже всего было не это. Хуже всего было осознание: я не знаю, был ли этот голос реальным. Говорил ли он со мной на самом деле, подкравшись в темноте, или это лихорадка сыграла со мной злую шутку. И от этой неизвестности было страшнее, чем от любого прямого столкновения.

Четвёртый день подошёл к концу. Я была жива. Пока ещё жива, но с каждым часом я теряла силы, и мне было страшно.

Очень страшно.

Я закрыла глаза и провалилась в беспокойный, лихорадочный сон.

"У него же нет такой причуды, да?"

                                ***

Я проснулась до рассвета. Или мне так показалось, потому что серое небо за окном ничем не отличалось от вчерашнего, и только тишина в лагере подсказывала, что утро ещё не наступило. Люди спали вповалку на матах и одеялах. Даже дежурные у входа, кажется, задремали.

Я села. Голова всё ещё кружилась, но жар, мучивший меня ночью, немного отпустил, или мне просто хотелось в это верить. Спина ныла привычной тупой болью. В горле саднило. Но я могла двигаться, а это уже было больше, чем вчера.

Я обвела взглядом спортзал. Женщина, которой я отдала лапшу, спала, прижимая к себе ребёнка. Старик в углу не двигался, а его грудь больше не вздымались. Умер. Кто-то посапывал, кто-то ворочался во сне. Мирное, хрупкое спокойствие, которое в любую секунду могло разбиться.

"Я не могу здесь оставаться"

Вчера, в лихорадочном бреду, я позволила себе слабость. Позволила им помочь мне. Позволила себе принять их тепло и еду. Но теперь, когда рассудок прояснился, я понимала: каждый час, проведённый здесь, – это опасность для них. Если Шигараки действительно ищет меня – а он, блять, ищет, я знала это так же твёрдо, как знала собственное имя, – он проверит лагеря беженцев в первую очередь. И когда он придёт...

Я не могу этого допустить.

Я медленно поднялась, стараясь не тревожить спящих. Сложила одеяло, которым меня укрыли, и аккуратно положила его на край мата. Оглядела свои вещи: плащ, маска, рюкзак с остатками еды – консерва и полбутылки воды. Катана, которую я подобрала после стычки с Фантомом и его людьми, стояла у стены. Я взяла её. Странно, не помню, как вчера брала её. Я натянула плащ, поправила маску и на цыпочках двинулась к выходу. Походу жар был настолько сильным.

– Уходишь?

Я замерла и обернулась. Та самая женщина не спала, она сидела, привалившись к стене, и смотрела на меня усталыми глазами.

– Да, – прошептала я, чтобы не разбудить остальных. – Мне пора.

– Куда ты пойдёшь? Ты всё ещё больна. Тебе нужно отлежаться, набраться сил...

– Я не могу, – перебила я. – Простите, но не могу здесь оставаться. Это опасно.

– Опасно? – она нахмурилась. – О чём ты?

Я покачала головой. Не могла же я им сказать, что за мной охотиться злодей, уничтоживший этот город, и что из-за меня они все могут быть в опасности.

– Просто поверьте, – сказал я. – Спасибо вам за всё.

Она хотела что-то добавить, но я уже шагнула к двери. Выскользнула наружу, в серый, промозглый рассвет, и плотно закрыла за собой дверь.

На улице моросил мелкий дождь. Как же он задолбал. И зная нынешнюю погоду, он скоро перерастёт в ливень. Я подняла капюшон, поправила маску и зашагала прочь от лагеря.

Город встретил меня всё теми же руинами, к которым в привыкла. Я брела по пустым улицам, сама не зная куда. На восток? На запад? Какая разница. У меня не было цели, только смутное, инстинктивное желание уйти подальше от людей. Подальше от тех, кому я могла навредить одним своим присутствием.

К полудню дождь усилился, как и ожидалось. Я спряталась под козырьком полуразрушенного магазина, присела на перевёрнутый ящик и достала из рюкзака консерву. Открыла – тушёнка, холодная и неаппетитная. Но выбирать не приходилось. Я ела прямо из банки, запивая остатками воды, и смотрела на дождь.

За ночь одежда наконец-то высохла, но теперь снова насквозь промокла. Жизнь – боль.

Я сидела, механически пережёвывая холодное мясо, и слушала, как капли барабанят по ржавому козырьку над головой. Монотонный, убаюкивающий ритм. Доев, я отбросила пустую банку в сторону, и она со звоном покатилась по асфальту и замерла у сточной решётки. Вода в бутылке закончилась. Классно, теперь я официально на мели и не знаю, что делать дальше. Можно будет ещё раз обойти магазины в шестом районе, может и повезёт найти что-то съестное.

Реально иронично выходит: ушла из ЮЭЙ, чтобы спасти друзей от Шигараки и в итоге я умру не от его руки, а от голода и холода в какой-нибудь канаве. Прекрасно.
Ушла вот так, без плана, без подготовки, без единой мысли о том, что будет дальше. «Я должна уйти» и всё. А что потом? Что я собиралась делать? Спасать беженцев, пока не рухну от истощения? Ждать, пока Шигараки найдёт меня, и красиво погибнуть в бою?

Нет. Нет, к чёрту. Если я умру здесь, в этой грязи, под этим дождём, это ничего не изменит. Это не спасёт моих друзей, и не остановит его. Это будет просто глупая, бессмысленная смерть, а я не для того прошла через всё это,чтобы сдохнуть в канаве, как бездомная собака.

Покачнувшись, я поднялась на ноги , закинула рюкзак на плечо и сжала рукоять катаны.

"Так, ладно, я уже  и так сильно засиделась. Пора идти."

Дождь не прекращался. Он превратил улицы в серое месиво из грязи, пепла и обломков. Я шагала по лужам, не разбирая дороги, просто держа направление на восток. Голова немного кружилась, в ушах стоял лёгкий звон, но пока было терпимо. Я могла бы просто перелететь над обломками, но решила понапрасну не использовать причуду. Она отнимает силы, а у меня их сейчас и так мало.

В таком темпе я дошла до какой-то площади. Наверное, тут раньше был парк. Я уже хотела идти дальше, но замерла, увидев силуэты множества людей впереди. Сфокусировав нормально зрение, я всё же смогла нормально разглядеть их. Люди, в обычной и целой одежде, будто они совсем недавно ходили по улицам целого города и каким-то боком решили пойти сюда. Они стояли и не шевелились. Впереди них стоял...мужчина? Я не поняла кто это. Он был очень сгорбленный, в чёрном плаще, закрывающем всё тело, а на лице была белая маска с прорезями для глаз и нарисованной на ней подобие улыбки. От него к телам людей тянулись множество нитей, напоминающих лески.

– Желающая одиночества, но выбившаяся из сил – всё, как он и сказал, – проговорил он. – Правосудие можно выравнять. Сдам тебя и сам буду спасён.

"Что это ещё за мужик?"

Выглядит, как обычный злодей, значит, сбежал из тюрьмы, и его что процентов послал за мной Шигараки. Я покрылась красным светом, предупреждая его, но он только хохотнул.

– Хочешь сражаться? Ладно, давай сразимся. Держись с этими глупцами, – после своих слов он повёл руками, словно кукловод, и люди закрыли его собой, став как щит. Они пришли в себя и растерянно стали оглядываться по сторонам. На их лицах появился испуг, и только сейчас я заметила в руках каждого из них разное оружие: биты, арматуры, трубы и т.п.

– Что?! Моё тело не слушается! – донёсся до меня один испуганный голос. За ним и остальные.

"Вот блять..."

Половина из них побежала на меня, в основном мужчины, а женщины и дети остались перед злодеем, становясь живым щитом. С криками о том, что это делают не они, они бросились на меня. Хватали за одежду, потянули за плащ и я услышала треск ткани. Чьи-то пальцы сорвали с меня маску, и холодный воздух обжог кожу. Я впервые за несколько дней вздохнула без преград.

"Всё нормально, вы не виноваты..."

Мысленно сказала я, смотря в расширенные от ужаса глаза мужчины, нёсшегося на меня с трубой. Я отпустила катану из рук, и она со звоном упала в лужу. Она всё равно мне не может. Не хочу ранить никого из мирных жителей.

Труба просвистела в воздухе. Я уклонилась, ушла в сторону, перекатилась через плечо, и мокрый асфальт обжёг холодом. Поднялась на ноги, уворачиваясь от следующего удара. Ещё одного. Ещё.

Они наступали со всех сторон. Их было слишком много, а я не могла ударить в ответ. Их искажённые ужасом лица мелькали перед глазами, смешиваясь в одно размытое пятно. Видела слёзы на щеках женщины, которая бежала на меня с кухонным ножом. Видела, как дрожат губы подростка, заносящего биту. Им сейчас страшно, так почему я не чувствую страх, если нападают на меня?

Я могла только уклоняться от атак. Получалось, но не ото всех. Тело заныло от старой, а теперь ещё и от новой боли. Оно горело. Ещё пару минут и я точно потеряю сознание.

"Надо придумать решение"

Теперь я была зажата между ними. Воздух выбило из лёгких, и дышать получалось с трудом. Со стороны слышался хохот злодея. Весело ему, гаду.

– Вот так-то лучше! – проскрипел кукловод. Слова я разбирала плохо: крики людей и звуки дождя смешивались в ужасную симфонию. – Знаешь, что самое забавное? Шигараки сказал: «Не трогайте её. Просто сообщите мне». Но он не сказал, в каком состоянии тебя доставлять. Так что, думаю, пара синяков не в счёт. А может, и больше. Ты ведь боевая девка. С тобой надо быть... аккуратнее.

Я уже не слушала его. Звуки отдалились, стали глухими, будто я погрузилась под воду. Где-то на периферии сознания ещё мелькали обрывки: дождь, ветер, крики людей, хриплый смех кукловода. Но всё это было неважно. Я стояла на подкашивающихся ногах, чувствуя, как силы утекают из меня с каждой секундой.

А потом воздух разорвал грохот.

– Бронебойный снаряд!

Яркая вспышка. Оглушительный взрыв. В спину кукловода врезался огненный снаряд, – нет, не снаряд, взрыв. Мерзавца отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Он даже вскрикнуть не успел.

Подняв взгляд, я встретилась с красными глазами.

Бакуго всё ещё находился в воздухе после атаки. Его ладони дымились, взрывы замедляли падение, и он завис в этой неестественной, почти невесомой позе. На его лице была смесь ярости и облегчения.

– Народ! – заорал он, и его голос эхом разнёсся по площади. – Я нашёл её!