5.
***
Ира замерзла; ее зубы стучали, губы посинели, пальцы дрожали, а я даже ничего не могла с этим сделать. При любых других обстоятельствах, я бы отдала ей свою куртку или обняла бы, прижимая к себе, но сейчас у меня не было ни куртки, ни сильных рук и тепла моего тела, так что мне приходилось закрывать глаза на то, что девчонка даже не могла говорить от холода.
Мы шли по ее району, окруженные лишь светом фонарей и огнями из окон больших домов. Мы шли, куда глядят глаза, не могли выбрать точного направления, молчали и смотрели друг на друга, над чем-то потешаясь. Мы улыбались, но я все еще не могла смириться с тем, что она замерзает. Я спросила:
— Не хочешь вернуться домой?
— Подожди немного.
— У тебя будет обморожение.
— Я смогу обвинить в этом тебя, — она встает посреди дороги.
Я оглядываюсь. Мы шли уже долго, вдыхая пыль звезд, царапая пальцами небо и асфальт, она - подошвами тяжелых ботинок, я - босыми пальцами. Вокруг нас не было никого. Только холодный воздух, покрывающий наши легкие коркой льда, тусклый свет с дисплея телефона, который Ира держала впереди себя, освещая дорогу. Мы вышли в пустой район. Я застыла.
— Именно здесь я очнулась. Мне казалось, что это очень далеко от твоего дома.
— Нет, — хмурится она, оглядываясь на меня. — Всего лишь около километра. Видишь, — она указывает пальцем на перекресток через два дома. — За тем поворотом наш район.
Я опешила, начала оглядываться, ища хоть что-нибудь, что могло мне помочь разобраться в той ночи, в самой себе, во всем происходящем. Казалось, между домом Лазутчиковых и местом, где я открыла глаза, лежа на асфальте в окружении пустоты, было огромное расстояние. Ведь я петляла до самого рассвета по длинным улицам, пробежала через огромный парк, кружила у бизнес-центра до тех пор, пока не услышала тот женский голос. Но на самом деле, я была так близка к Ире, оказалось, что мне нужно было сделать всего пару шагов, чтобы она заметила меня намного раньше, чем это случилось.
Я хорошенько присмотрелась ко всем домам. Слезы подступили к глазам. Через десять шагов от места, где мы стояли с Ирой в данную секунду, находилась детская площадка, которую построил сосед моих дедушки и бабушки. За следующим углом находился маленький магазинчик, из которого мы воровали нугу и жвачку. Там, в конце улицы, стоит дом в два этажа с красно-кирпичной крышей, с розовыми стенами, с завядшими на подоконниках цветами. Там, в конце улицы, стоит дом моих бабушки с дедушкой. Я очнулась именно здесь, именно на этом месте. Я открыла глаза вместе с болью, раскалывающей меня на части, в месте, где провела все свое детство. Каждое лето до тринадцати лет, пока нам не сообщили, что дедушка умер от сердечного приступа в своей теплой постели. Я не возвращалась сюда с тех самых пор, как дедушку похоронили на местном кладбище, как Грэм и наши друзья жестоко поступили с бедной Несс, как Эллиот уехал учиться в Москву, даже не зная, что происходило с его сестрой.
Я ревела, размазывая горячие соленые слезы по щекам, потому что наконец поняла, что случилось со мной, со всеми жителями этого старого района, ныне пустого, страшного, заполненного тайнами и кучей ошибок, запечатанных в стенах каждого дома, которые нельзя даже разрушить, потому что это останется с тобой навсегда.
Я обернулась к Ире, и когда она увидела, что я поддаюсь истерике, то в миг подлетела ко мне и безрезультатно попыталась дотронуться до моих плеч, но я не позволила, отбежав на шаг назад.
— Как звали ту девочку? — спросила я, но мои слова еле можно было разобрать. — Ту девочку, дневник которой ты закопала.
— Несси Аддингтон.
Я согнулась пополам: меня тошнило, но мне было, конечно, нечем, поэтому я просто свалилась на колени и тяжело дышала, как если бы пробежала марафон. На сильном ветре слезы на моих щеках высохли в одну секунду
Не было никакой психбольницы. Была лишь петля в сарае. В сарае двора, где сейчас в огромном особняке живет Ирина Лазутчикова, мой единственный шанс на спасение. И, складывая все это в своей голове, мне больше не хочется, чтобы меня спасали.
Мне хочется только умереть. Закрыть глаза и не проснуться ни в одном из миров. Потому что лишь я, только я виновата в самоубийстве Несс Аддингтон. И мне досталось по заслугам. Моя смерть может быть оправдана. Пожалуйста, пожалуйста
пожалуйста, пусть я никогда больше не очнусь
***
Впервые в своей жизни я увидела Энди вечером тридцатого августа два года назад, когда он пьяный валялся у двери в нашу общую комнату. Тогда я еще не знала, что это сын самого влиятельного судьи из соседнего города, что у этой семьи столько денег, что хватит еще на два поколения, что Энди — не безнадежный пьяница-ученый, а великий еще неизвестный миру художник, даже несмотря на то, что учился он на юриста. Из его рта тогда тянулась слюна вперемешку с рвотой, которой он заляпал некогда белоснежную рубашку. Я пнула его под бок, и мой будущий лучший друг что-то невнятно проорал, заставив меня убедиться в том, что лучше я оставлю его у порога. Но я не унималась.
Я перетащила Энди в его предполагаемую кровать, потому что рядом с ней стоял его чемодан, накрыла его толстым одеялом и оставила спать, сама решив пойти прогуляться по кампусу. Я надеялась, что он не подавится собственной рвотой, я удивлялась, где он уже мог так напиться. Но нам с Энди в последующие полтора года удавалось напиться в любое время суток, в любой день недели и по любому поводу, потому что мы были богаты и молоды, так что нам стоило лишний раз остаться в кабаке кампуса на подольше?
Мы не считали денег, звезд, ночей, что бесцельно пропивали, что бесцельно расхаживали по Ростову, когда в первом нам все наскучило. Мы флиртовали с девчонками, били бокалы в дорогих ресторанах и имели удовольствие за это платить. Нам было по девятнадцать, весь мир раскладывался перед нами, как красная ковровая дорожка на премии «За лучшее разгильдяйство». Мы тратили сбережения родителей, самих себя, слезы девчонок, с которыми быть не хотели, но имели удовольствие быть. Энди показал мне мою новую сторону, о которой я раньше и не подозревала, а может, упрямо прятала, потому что понимала, что если многое себе позволяешь, в конце концов, придется за это расплатиться. И я наивно думала, что, ведь это Грэм в моем детстве был вершителем ужасов, а я сейчас всего лишь молодая пьяница, поставившая бары и рестораны важнее учебы в престижном университете. Ведь Грэму не зачлось, ведь с Грэмом все было в порядке, и ведь я не делаю ничего плохого.
Но вот я вспоминаю те дни, когда мы с Энди безумно хохотали на ночных улицах Ростова, а на выходных танцевали в его загородном доме, где жили его родители, ставшие мне новой семьей, я понимаю, что все мое плохое, все мое безумное заключалось не в том, какой стала, а в том, какой я была. Даже если я изменилась, даже если я забыла о том дне, словно это был кошмар, даже если я попыталась смыть кровь со своих пальцев, то я не смогла смыть кровь с лица бедной девочки, не смогла спасти ее от чужих рук, я не смогла исправить остальных. Всех тех, кто наблюдал за происходящим с такой же бесчувственностью, с такой же непричастностью в глазах. Я не смогла спасти Несси Аддингтон, потому что я не верила в то, что жизнь сможет меня наказать, потому что я не знала, что такое бывает. Но теперь я в ловушке. В этом безумии. И все дело в том, что я не помогла девочке, в которую была безумно влюблена с десяти лет. Я не смогла остановить этот кошмар, передающейся от одного человека к другому, как болезнь, как страшная эпидемия. Теперь я стала заразной, теперь я сама гнию изнутри от мерзких дел, к которым была причастна. И что самое главное, я не знаю, как излечиться. Я не знаю, как вернуться в то время и изменить абсолютно все вокруг себя. Я точно знаю, что не смогу вернуть Несси Аддингтон, потому что она повесилась в тринадцать лет в сарае, стоявшем на заднем дворе дома ее родителей. Потому что вернуть человека к жизни — невозможно. Возможно только предотвратить этот уход из нее.
И я задумалась, вытирая краем футболки мокрые глаза. Задумалась, стоя посреди улицы, чувствуя шершавый асфальт под ногами, в который впитались солнечные лучи, детский смех и сто раз пролитое пиво, которое мы крали из маленького магазинчика неподалеку. Я задумалась. Чью смерть я должна предотвратить, чтобы спастись? Кому я должна помочь, чтобы вытащить себя из состояния риска? Я огляделась.
Ира нервно стояла передо мной и мяла края спортивной куртки. Я больше не плакала.
***
Я уже давно ни о ком не заботилась, кроме Энди и Сары, но они были полноценны и состоятельны, они были в силах приглядеть за собой и друг другом, поэтому я просто слонялась рядом, иногда смеясь с их шуток, обнимая их и целуя их холодные щеки из-за осеннего ветра. Я уже давно ни о ком не переживала, кроме Сары, которая часто болеет, потому что ненавидит носить шапки, и Энди, потому что тот иногда безмерно много пьет и даже не чувствует из-за этого угрызения совести и боли в почках и в черепной коробке. Я ни на кого не надеялась, кроме моих двух друзей, которые кормили меня, когда заканчивалась стипендия и несколько сотен баксов от мамы. Я уже ни о чем не думала и ничего не хотела, лишь бы окончить этот пропитанный пафосом университет.
Но теперь-то я знала, в чем заключается мое предназначение. Теперь я знала, что ошибки нужно исправлять. И было ли это лишь желание спастись самой или искренне вытащить Иру из непроглядной тьмы, я не знала. Я просто действительно чувствовала, что должна здесь быть не только ради себя, но и ради нее. Потому что, на самом деле, даже если рядом с Ирой ее серьезный отец и двое крупных братьев, даже если она популярна в школе, я была полностью уверена, что она беззащитна, что каждый шорох для нее — замирание сердца, каждый громкий возглас — тревожное покалывание в груди. Дорогая Ира,
позволь мне узнать, что я должна сделать, как я должна тебе помочь.
Она смотрит на меня, быстро моргая, совершенно не догадываясь, какой штурм сейчас происходит в моей голове, как быстро я мыслю и размышляю, как сильно мне хочется взорваться от абсурдности ситуации, в которую я попала. Милая Ира, кроме нас здесь никого нет. Только разбитые уличные фонари,
давно оставленные и забытые временем дома, только засохшие слезы на моих щеках и твои дрожащие от холода плечи. Лазутчикова, прошу тебя,
позволь мне спасти нас обоих от утопии, в которую мы попали совершенно неосознанно.
Я молчу так долго, обдумывая все происходящее, что она начинает беспокоиться и не выдерживает:
— Что происходит?
Я набираю в грудь воздуха и мужественно рассказываю ей обо всем, кроме того, что на самом деле случилось с Несси Аддингтон, потому что мне страшно о ней говорить и думать о той ночи, впитавшей в себя кровь и грязь, и животный страх, и смех и слезы вперемешку с разведенным с водой спиртом. Я заканчиваю свой дикий монолог, в котором присутствовал и Грэм, и Эллиот, и эти дома с темными окнами, давящие на нас со всех сторон. Я рассказала Ире обо всем, что могла, что позволяла самой себе произнести вслух. И я сказала:
— Я довела до самоубийства ту бедную девочку.
И Ира даже не шелохнулась; на ее лице не дрогнул ни один мускул.
— Вот, почему ты пришла к моему дому. Потому что раньше она в нем жила.
Я киваю, а Ира ахает и закрывает рот ладонью. Ей тяжело дышать; она словно рыба, бьющаяся на суше. И хотя ветер сильный, воздух влажный и холодный, их все равно для нее не хватает.
— И что это значит?
— Что-то случится. Очень скоро.
Ира прикрывает глаза. Будь я на ее месте, то давно бы сбежала. Но она сильная, сильнее, чем я могла предположить. Она говорит:
— Ты должна все исправить?
Я снова киваю без слов.
— Я помогу тебе.
Или я тебе, Ира.
— Ты не считаешь меня плохим человеком?
— Не важно, кем я тебя считаю, — она берет себя в руки. — Не я должна тебя судить или убивать, не оказав помощи. Когда ты придешь в себя в больнице Ростова , тогда я смогу обвинить тебя в чем угодно.
— Спасибо, Ира.
— Мне жаль.
— Хватит говорить, что тебе жаль, потому что мне тоже жаль, что я порчу тебе жизнь, но нужно потерпеть, Ир, — я не в силах устоять на месте.
— Ты не портишь мне жизнь, — вспыхивает она. — Немного мешаешь, но не портишь. Ты как мое экзотическое домашнее животное.
— Не смешно, — но я еле заметно улыбаюсь, надеясь, что Ира этого не видит.
— Так ты мне расскажешь? Или мне выделить тебе немного времени?
— Если можно, — я глубоко вздохнула. — Знаешь, что нам сейчас обоим поможет?
— Пуля?
— Мне она уже не поможет точно, — я смеюсь и протягиваю девчонке ладонь.
— Могу ли я тебе доверять после того, что ты мне рассказала? Как я поняла, с девочками из Азова у тебя особенно обостренные отношения.
— Прекрати, Ира, если я еще не сожгла тебя с помощью твоей гирлянды, тебе нечего бояться, — и она все-таки протягивает мне руку. — Я не знаю, как это делается, но я очень постараюсь.
— Делается что? — она широко распахивает глаза.
— Какая-нибудь магия, — шепчу я, но она уже не слышит, потому что сильный вихрь подхватывает нас.
Я срываюсь с места, со всей силы сжимая ладонь Иры, и молю: «лишь бы не отпустить, лишь бы удержать». Бегать я могла очень хорошо, а в школе даже занималась легкой атлетикой и тхэквондо , но в моем новом теле я бежала, почти не касаясь земли. Если это было то, что называется полет, тогда я действительно могла летать и тащил за собой Иру, визжащую и смеющуюся, словно от щекотки. Я не чувствовала под пальцами ног грубого асфальта, чувствовала лишь невесомость и ветер, бьющий меня по лицу и жужжащий в ушах. Все вокруг снова размывается и разлетается на части, будто мир не выдерживает того напряжения, что создаем мы с Ирой. Я оборачиваюсь на нее: она висит в воздухе, будто это она должна тащить меня. Подо мной всего несколько сантиметров расстояния до асфальта, но на Ире моя бешеная скорость влияет совсем по-другому.
Она кричит:
— Я развиваюсь, как флаг...
И ее слова сливаются с моим смехом, со штормом, что я создала. Не знаю, куда я бежала, таща ее за собой, не понимала, как это работает, но мы были подхвачены ураганом, словно Элли и дом из Изумрудного города. Ира, конечно же, была Элли. Я же была ураганом. Она все еще визжит, а я все еще сжимаю ее ладонь, чувствуя себя настоящей, как никогда. Мы несемся через высотные дома и громадные деревья. Я перепрыгиваю через крыши машин, и слышу смех сзади:
— Ты просто Питер Пэн!
— Лучше, — воплю в ответ. — Я сумасшедшая мертвячка!
Я кричу, и мой крик разнесся эхом, разрушая стены всех двадцати домов этого района, заставляя Иру воскликнуть от неожиданности, заставляя ветер ломать ветви деревьев и скидывать их на сухую, выжженную траву.
Я стараюсь повернуть обратно к пустому району, потому что если кто-то нас увидит, это сведет с ума этого человека. Стоит представить, как девчонка в пижаме летит над землей, вытянув вперед руку, как супермен, схватившись за пустоту. Я перескакиваю через качели детских площадок, а за мной Ира руками задевает листья деревьев. Она могла бы висеть, как воздушный шарик, если бы немного расслабила тело, но она вытянулась, как струна, поэтому летит прямо. И смеется так заливисто, что я не могу сдержать улыбку, и останавливаюсь, потому что сама хочу рассмеяться.
— Мне срочно нужна сигарета, — выдыхаю я.
— Не знала, что ты куришь.
— Курила.
—
— Знаешь, как это было? — почти кричит она, а затем вспоминает, что ее братья уже давно спят. — Ты бежала впереди меня, а я летела, словно комета. Было так страшно! — у нее красные щеки и расширенные зрачки, лохматые волосы и в них маленькие листочки. — Я смотрела вниз, а ты почти касалась земли, но я ведь была выше тебя! Как такое могло получиться? Просто невероятно!
— Я ничего не слышала из-за ветра в ушах, мое лицо так замерзло, что на губах застыла улыбка, я даже не могу с этим что-то сделать, — она смеется. — Такое ощущение, что я прыгнула с парашютом, хотя я никогда не делала такого, но мне кажется, что это именно то чувство. Чувство невесомости и свободы. Лиз, я еще никогда не была так счастлива и так напугана одновременно!
— Ты впервые назвала меня по имени, — хмыкаю я, крутя в руках маленькие звездочки, загорающиеся от моих прикосновений.
— Правда? — наконец отдышалась она и остановилась у зеркала. — А ты зовешь меня «Марти», когда злишься.
— Мы очень странно воспринимаем друг друга, — я поднимаю взгляд, но Ира на меня не смотрит.
Она открывает ящик косметического столика, и я замечаю карнавальную маску, лежащую на куче косметики.
— Какое сегодня число? — хмурюсь я.
— Уже двадцать второе, — она мажет лицо кремом. — Скоро Хеллуин. Надо же! Мне не надо придумывать декорации к дому, ведь у меня есть собственное привидение.
— А мне не надо искать костюм, — фыркаю я. — По той же самой причине.
— Давай больше не будем ссориться, — оборачивается она, размазывая крем по лбу. — И ничего не скрывать друг от друга.
— Мне нечего скрывать от тебя. Я все выложу, но это лишь дело времени. А тебе?
— Мне, — она вдруг застывает на месте, пауза становится такой долгой, что я хочу начать возмущаться, но Ира начинает говорить. — Я рассказала тебе все, и ты видишь мою жизнь.
Стоит ли мне спрашивать о внезапном исчезновении ее матери? Стоит ли мне спрашивать об их настоящих отношениях с Дженнифер? Стоит ли мне узнавать тебя так близко,Ир?
— Ты не боишься со мной спать? — я хмурюсь.
— Если бы ты хотела меня убить, то сбросила бы с той высоты или задушила бы этой гирляндой, — она кивает на лампочки в моих руках. — А может, ты выжидаешь подходящего момента, поэтому иди спать в гостиную.
Я смеюсь. Ира открывает окно, при этом закрывая шторы.
— К сожалению, я спать не могу.
— К сожалению, я могу, — она ложится и укрывается одеялом. Я вижу только ее нос и глаза. — Можешь посмотреть телевизор внизу.
— А твои братья? — я вскидываю бровь.
— Они спят, как медведи зимой.
— Ир, — тяну я. — У медведей очень чуткий сон.
— Слушай, — выдыхает она. — Просто не пялься так на меня.
— Я не пялюсь!
Ира так смеется, что даже хрюкает, и я смеюсь тоже. Так что мы как два настоящих идиота вскоре начинаем вытирать слезы с глаз. Ира откидывает одеяло и ставит на пол босые ноги.
— Можем посмотреть вместе, — пожимает она плечами.
— Как свидание?
— Нет, как «просто смотреть телик вместе».
— Свидание? — я двигаюсь ближе.
— Хожу на свидания только с теми , кто отражаются в зеркалах.
Я отпускаю гирлянду и комната погружается в темноту. Слышу за этим черным фоном недовольный вздох Иры, а затем копошение в кровати, и вот она снова лежит, укрывшись одеялом, а ветер шуршит шторами и листами тетрадок, лежащих на компьютерном столике. Я сажусь в ноги к Иры и шепчу:
— Я бы пригласила тебя на свидание, если бы была в порядке.
— Неужели?
— Да, но только после того, как погуляю с одной из девчонок из твоей команды черлидерш, — я хитро улыбаюсь уголком губ. — Вставай в очередь.
В меня летит разноцветная подушка, и я, по привычке, уклоняюсь. Она все равно попадает в дверь комнаты, а Ира отворачивается от меня, и я уже не могу поймать ее эмоцию. Обиделась ли она?
За весь прошедший день мы так много спорили, так громко кричали друг на друга и так яро ненавидели, что я уже не слежу за тем, что говорю, впрочем, как никогда не следила. Но я тоже не хочу с ней больше ссориться, потому что Ира — моя путевка в жизнь. Я тихо извиняюсь за что-то и выхожу из комнаты, боясь услышать всхлипы или какое-нибудь обидное слово в ответ.
Я снова остаюсь наедине с собой, и мне так больно от этого чувства, что я просто падаю посреди гостиной, раскинув руки в стороны. Если Ира найдет меня в таком положении Иисуса, то точно решит надо мной поиздеваться. Но мне все равно, пусть смеется, мне нравится ее смех.
И через некоторое время я оказалась в лучах солнца, тепла которого не чувствовала. Я зажмурила глаза, не желая выпускать слезы. Я сжала ладони в кулаки.
В своей болезни виновата лишь я.
Ведь это я не спасла Несси Аддингтон от жестокого, ужасного издевательства. И я больше не смогу с этим жить, не смогу снова смириться с тем, что произошло и что сейчас происходит со мной.
Разве я заслуживаю помощь Иры Лазутчиковой? Разве я заслуживаю того, что делает для меня мой отец? Разве я заслуживаю хоть каплю той жизни, что имела пару дней назад? И стоит ли мне возвращаться назад?
Если моя душа обречена на вечное скитание, то значит, так и будет. Я уйду из дома Иры, я буду бродить по миру, побываю в местах, где всегда мечтала побывать, буду следить за жизнью Энди и Сары, подсматривать за жизнью людей, которых никогда не знала и не имела возможности узнать, если бы не была в коме. А когда отец попросит отключить меня от аппарата, то я растворюсь в солнечных лучах, и больше никогда не испорчу никому жизнь лишь своим существованием.
Я уже собиралась уходить, оглядывала дом в последний раз, рассматривала фотографии братьев Лазутчиковых, рисунки, прикрепленные к холодильнику, которые сотворила Ира в возрасте шести лет. Я хотела уйти, как вспомнила, что не могу открыть дверь, но меня остановило не это.
Меня остановил Саймон Лазутчиков, медленно спустившийся со второго этажа. На нем висели пижамные синие штаны и огромная футболка с красным силуэтом волка, длинные до плеч темные волосы были лохматы, и локоны заправлены за ухо. Он протер глаза и прошел буквально сквозь меня на кухню. Почему-то я осталась за ним следить. И испугалась, когда тишину нарушил звон его мобильного.
Саймон разблокировывает телефон, а я подбегаю к нему сзади и гляжу через плечо на экран, заляпанный его отпечатками:
Сообщение от Теренса:
Эй, супергерой, как твои дела?
Я хмурюсь. Какой нормальный Теренс будет называть какого-нибудь нормального Саймона супергероем? Только если...
Сообщение Теренсу:
Ты мне приснился...
Я свищу, гляжу на Саймона и смеюсь ему в лицо, но только не злым смехом, потому что, черт возьми, Саймон, ты очень удивительный. Ты такой же непредсказуемый, как твоя сестра. И вся ваша семейка ненормальная, в хорошем смысле, конечно же. Я прекращаю хохотать и замечаю веснушки на носу и щеках Саймона, а в его голубых глазах коричневые крапинки. Я также замечаю между ним и Ирой невероятное сходство. У них одинаковые улыбки и эта манера поправлять волосы. У них даже волосы были почти одинакового цвета , только если Саймон носил прямо прическу Курта Кобейна, то у Иры они были намного длиннее.
Сообщение от Теренса:
Надеюсь, тебе снился наш прошлый вечер
Саймон буквально заливается краской, а молоко, которое он наливал в тарелку, уже течет по его пальцам, так что некоторые капли падают на пол. Я не могу поверить во все происходящее и даже забываю о своем плане побега. Слава богу, через несколько секунд вниз спускается сонная Ира. Она машет брату рукой и еле заметно улыбается мне. Я не церемонюсь:
— Кто такой Теренс? — кричу через всю кухню и столовую.
Ира сначала хмурится. Ей нужна секунда, чтобы обдумать мой вопрос, будто он является самой сложной загадкой мира. Когда она, наконец, берет себя в руки, то кивает на футболку Саймона, который, ничего не замечая, сыпет хлопья в миску.
Волк на майке Саймона Лазутчикова. Загадочный Теренс, флиртующий смс-ками с братом Иры, — тот самый Вулф*, который клеился к девчонке днем ранее. Я смеюсь так громко, что Ира подскакивает на месте.
Мне больше не хочется сбегать из этого дома. Теперь я знаю, что должна делать. Спасти обоих Лазутчиковых.