6.
***
Сара всегда готовила нам с Энди ланчи, приносила их в аудиторию, и все нам завидовали, потому что ни у кого не было такой Сары. Мы с Энди и сами себе завидовали. Я всегда вспоминала маму, когда Сара заботилась обо мне, как о ребёнке, когда запрещала мне бегать под дождём, вести машину пьяной и заставляла учить лекции по истории, потому что Сара могла это делать, и я ей подчинялась. Иногда в такие моменты я очень скучала по дому, потому что раньше все время возвращаясь из школы меня ждал горячий обед, даже если готовила его не моя мама, она была рядом — читала или болтала с подругами. Но что бы она не делала, она всегда прерывалась на то, чтобы спросить, как мои дела, и если ответ её удовлетворял, то она снова погружалась в свои занятия, при этом целуя меня в лоб.
Мама всегда была дома. Я могла найти её на заднем дворе или в гостиной, пока она что-нибудь вязала или давала указания на перестановку мебели. Каждую неделю у нас был новый вариант гостиной, а когда опции с передвижением дивана заканчивались, мы покупали новую мебель. Такая у меня была жизнь. С непоседливой матерью, которая, на самом деле, была умна и забавна, что всегда в себе скрывала, иначе не могла. Она всегда говорила: «если я сразу раскрою свои карты, никому уже не будет интересно играть», такая у неё была психология. Мама любила спорить, политику и Хемингуэя, папу, нашего старого кота и меня. Мама действительно любила меня бесконечно сильно, однако почти не уделяла мне внимания, потому что считала, что если будет показывать свою любовь в открытую, то разбалует меня. Конечно, я выросла самостоятельной, хотя все ещё многие решения принимал за меня отец, но я не была избалованной и самовлюблённой. Этих качеств моя мама всегда боялась. Только какая цена этому? Я не знала, что такое родительская любовь. Я знала о её существовании, о внезапно возможном возникновении, но не о проявлении. В итоге, я выросла обидчивой и сухой, так что после окончания школы моя мама плакала: «разве ты можешь так наплевательски к нам относиться?» А разве я могла по-другому? Я не умела. Я делала то, чему вы меня научили. И только Энди и Сара смогли меня переучить. Иногда я называла их своими вторыми родителями, а они смеялись.
Последнее, что я сказала своей настоящей маме, было: «твоя вина в том, что я не умею чувствовать любви». Пафосно и противно. Я не знаю, почему у меня это вырвалось. Я не знаю, почему я действительно хотела обидеть её своими словами.
В первые дни у Иры я часто вспоминала свой дом. В нем было три этажа, последний — весь мой, но я была таким одиноким ребёнком, что решила половину отдать няне, хотя родители были против, но им пришлось подчиниться, потому что истерика у меня была невероятная. Мне было десять. Наш дом был белым, с большим фасаодом и мраморными колонами с серыми узорами; на заднем дворе был огромный сад с качелями и бассейном с водной горкой, так что все соседские дети мне по-страшному завидовали. У меня было все; я ни в чем не нуждалась. Ни в чем, кроме людей, кроме поддержки и разговоров о том, как у меня действительно прошёл день.
Многие бы отдали все, чтобы хоть день пожить моей жизнью. Я бы все отдала за то, чтобы никогда не рождаться в этой семье. И я завидовала Ире, потому что у неё была невероятно крепкая связь с братьями, хотя бы с Саймоном. Возможно, он ей чего-то не договаривал, я совершенно точно знала, что он не сообщал ей о своей ориентации, но они много говорили обо всем на свете. Они говорили о прослушивании Саймона в Джуллиард, о его выступлении с оркестром на следующей неделе, о том, как они оба расстроены завершением «Ходячих мертвецов», и что с каждым днём становится все холоднее, так что теперь в кухне на ночь нужно закрывать окно. Они болтали все утро, и я подумала, что они специально просыпались так рано, лишь бы обсудить все новости мира. Кроме одной. Новость о том, как хорошо Саймон Лазутчиков скрывается под маской.
Я не стала ничего говорить Ире о переписке ее брата с Вулфом, потому что, в какой-то степени, это было не мое дело, и, в какой-то степени, я все еще не могла утверждать точно. Отец научил меня одной хорошей вещи: «пока не убедишься в информации на сто пятьдесят процентов, ты не должна убеждать ею других». Я не зря вспомнила о папе. Его целое утро крутили по телевизору.
— ...Я уверяю, что студентам нечего бояться...
— Это же отец твоей знакомой, — Саймон указывает на него ложкой; оставшееся на ней молоко расплескивается по столешнице.
— Она подруга Дженнифер, а не моя знакомая, — Ира изо всех сил старается не смотреть на меня, сидящей на одном из стульев напротив.
— Дженнифер, — произносит Ира по слогам, а затем фыркает и начинает хихикать.
— ...Камеры на территории школы зафиксировали момент нападения...
Я поднимаю глаза на экран телевизора. Там все еще уставший взгляд моего отца, вздувшаяся вена на лбу, проседь в волосах и застегнутая на все пуговицы рубашка. Он не изменился. Никогда не изменится.
— Ты злишься на нее? — Ира вскидывает бровь и резко оборачивается на звук шагов Феликса, спускающегося к завтраку. — Я думала, должно быть наоборот.
— ...Следствие не разрешает показывать их...
— Я не злюсь на нее, — хмурится Саймон. — У нас разные жизни, так что...
Ира бросает на меня взгляд, прямо кричащий: «вот видишь, им плевать друг на друга!» Но если Саймон даже не хочет слышать об этой девушке, то Дженнифер точно пробует его имя на вкус и делится этим со своими лучшими дружками, среди которых есть Вулф! И к чему мы пришли, Лазутчикова? Круг замыкается. И мне жаль, что в этом кругу ты — главная точка.
— О чем болтаете?
Только сейчас я смогла рассмотреть Феликса, как следует. Если Саймону Лазутчикову подстричь волосы, немного поднабрать массу и поставить маленький шрам на правой щеке, то он будет выглядеть точь в точь, как старший брат. У Феликса короткий ежик, светлые глаза, но голос грубее, и сам он выше и явно занимается своим телом, возможно, ходит в спортзал. В любом случае, они с братом были похожи, как две капли воды, только одна маленькая, а вторая большая и серьезная. Я еще ни разу не видела, чтобы Феликс улыбался. Даже сейчас, разговаривая с семьей, он сжимает губы, будто у него отсутствует нервное окончание, отвечающее за ухмылку. Ну, давай же, Феликс, расшевелись!
— ...Очень сложно говорить о последствиях, потому что это моя дочь...
Я снова уставилась на экран, и Ира тоже, даже запретила братьям болтать и сделала звук немного громче. В своих мыслях я ее поблагодарила, хотела бы и в живую, но не могла оторвать взгляда от телевизора. Там я. Там настоящая я, лежащая в койке с закрытыми глазами и маской, закрывающей мой нос и рот, через которую я дышу. Там я, все еще существующая в том самом правильном измерении. Там я. А рядом со мной Сара. Оператор заснял кадр, где она сидит у моей кровати и держит меня за руку. Внутри стало так больно, что мне было тяжело вздохнуть. Ира, как-то заметившая, что мне стало плохо, побежала открывать окно сзади меня.
Я думала об отце, о том, что сожалею, что у меня никогда не хватало смелости просто попросить его поговорить со мной. Сожалею, что так и не смогла стать такой дочерью, которой бы он мог гордиться, которым он мог хвастаться друзьям. На ужинах он всегда говорил гостям: «Что у Лизы? У неё все нормально», и больше не ронял ни слова, потому что он действительно не знал, как у меня дела, не знал, что там у Лизы, потому что у него был собственный план на мою жизнь — университет , даже если я хотела уехать из Ростова, международное право, даже если я хотела исчезнуть со всех радаров и затеряться на острове, где жизнь бесконечна и прекрасна. Но только теперь я понимаю, что мое желание исполнилось. Я была бесконечна в своем астральном теле. Только было ли это прекрасно?
— ...Она будет в порядке...
— Почему ей посвящают так много выпусков? — хмурится Саймон.
— Замолчи, — останавливает его Ира и пялится на меня.
— Она же дочь известного бизнесмена , — пожимает плечами Феликс, садясь за стол.
— Не поэтому! — вспыхивает девчонка, а я так удивляюсь, что сижу с открытым ртом, не в силах этому препятствовать. — Дженнифер сказала, что она очень хороший человек, что это важно, что ее обсуждают, потому что такое может случиться с каждым.
Не с каждым,Ир, и ты ведь это прекрасно понимаешь. Я здесь не просто так.
— При этом имени Саймона не колотит? — и я впервые вижу улыбку Феликса, но в ней нет ничего необычного. Он просто красивый мужчина, никакой больше загадочности. — Удивительно.
— Вы мне с утра уже настроение испортили, — цокает языком Саймон и откидывается на спинку стула; пряди волосы лезут ему в глаза, и он их нервно убирает, заправляя за уши. — Вот так вот и позавтракал с семьей.
— Да ладно тебе! — Феликс стучит по его плечу локтем. — Я все хотел спросить, — он смотрит на сестру исподлобья. — Что насчет Хеллуина, Марти? Будете устраивать у нас?
— В школе будет бал, — она переминается с ноги на ногу, все еще стоя за моей спиной. — И в субботу меня не будет дома.
— Куда собираешься? — Феликс все еще пристально следит за ней, попутно наливая молоко в тарелку. В бутылке не остается ни капли.
— Вулф позвал меня...
— Вулф? — Саймон оживляется, поднимая брови. Он так удивлен и так сильно их поднял, что они вот-вот пропадут в его волосах. — У вас с ним что-то...
— Нет! — она будто отбивается от такого оскорбления, но я слежу лишь за реакцией Саймона. — Он противный и...
— Он не противный, — щурится Саймон. — Точнее, я не знаком с ним близко, но он нормальный парень. Я думаю.
Вот и все, Саймон Лазутчиков, ты раскрыл все свои карты, хотя с тобой по-прежнему интересно играть. Мы на него уставились, точнее, Ира заинтересовалась его словами только после того, как увидела, что я внимательно изучаю парня. А вот Феликс вообще ни с кого взгляда не сводит. Он должен был работать полицейским, а не неврологом.
— В любом случае, — Ира набирает в грудь побольше воздуха. — Мы просто погуляем. Я думаю, что мы не останемся наедине.
— И правильно, — кивает Саймон.
— Ты только что назвал его нормальным парнем, — улыбается Феликс, жуя хлопья. — Почему ты так переживаешь, чтобы он не трогал нашу сестру?
Я тянусь, чтобы дать Феликсу пять, но опоминаюсь только тогда, когда нависаю над столом. Ира усмехается, легонько двигая мой стул. Теперь оба брата глядят на нее. Девчонка так нервничает, что решает уйти на кухню и начать греметь посудой. Ее тарелка с бутербродами стоит нетронутой.
— Так, это все начинает набирать странные обороты, — Саймон поднимается из-за стола. — Поскорее бы вы ушли.
— Ты сегодня не идешь на репетицию? — бурчит Феликс, наклонившись над тарелкой. — Я думал, у вас в консерватории все строго.
— Я целый день буду придумывать рекомендацию в Джуллиард, — парень ставит тарелку в раковину, у которой уже стоит Ира, готовая помыть посуду. Она ждет, пока доест второй. — Гребаный препод из школы так и не поставил мне зачет по истории искусств. Он все еще работает там, Марти? — Ира осторожно кивает, явно чем-то обеспокоенная. — Так вот пусть горит в аду! Скажи мне, когда он сдохнет.
— Не скоро, думаю, — легонько улыбается девчонка. — Он бегает по утрам.
— Сукин сын, он еще и счастливой жизнью живет, — конечно же шутит Саймон и, наконец, уходит наверх, заранее попрощавшись с семьей.
Феликс доедает в тишине и уходит собираться на работу. Ира трясущимися руками моет посуду, и я направляюсь прямо к ней.
— Я сегодня останусь здесь, ты не против?
— Нет, — заикается она и старательно пытается скрыть дрожь в голосе.
Я убираю прядь ее волос, что свисает вниз и закрывает ее лицо, за ухо, а Ира вздрагивает, но не смотрит на меня. Ее настроение куда-то вдруг пропало, что меня невероятно забеспокоило.
— Что произошло?
— Почему ты так пристально смотрела за Саем? — шипит она. — Что тебе известно?
— Ничего. — я даже вскидываю руки вверх.
Ира мне, конечно, не верит, и не зря.
***
— Есть причина, по которой ты не идёшь со мной? — девчонка пытается сделать что-то со своими непослушными волосами, так что мне приходится ей помогать.
— Во-первых, я действительно не хочу находиться в школе. Во-вторых, я бы хотела воспользоваться интернетом.
— На кровати ноутбук, — она улыбается. — Ты сможешь его включить?
— Конечно, — уверенно отвечаю я, но еле заметно пожимаю плечами. — Это тебе не машину водить.
— Интересно, как бы это выглядело. Твоё вождение, — добавляет она, протягивая мне свою расческу.
Сначала я немного удивляюсь её действиям, но затем мне это кажется даже забавным. В отражении зеркала фиолетовая расчёска сама плавно летает в воздухе, скользит по мягким темно-русым волосам. Меня это смешит, но Ира становится мрачнее тучи. Она смотрит в зеркало и нервно сглатывает. Я не успеваю спросить, что не так, потому что девчонка меня перебивает, изо всех сил пытаясь избавиться от дрожи в голосе. Она стоит ровно, как натянутая струна, даже не двигается, когда я провожу расческой по её запутанным волосам. Ира находит слова:
— Моя мама расчесывала меня.
Я останавливаюсь. Стоит ли мне спрашивать о её матери, воспользовавшись моментом? Я лишь приоткрываю рот от удивления, но Ира думает, что я стану задавать ей вопросы. В любом случае, я упускаю момент, и девчонка резко отбирает у меня расческу, хватает сумку и через силу улыбается.
— Я не умею водить, — выкидываю я. — У меня всю жизнь были водители.
Ира хмыкает и сбегает вниз на голос Феликса.
***
Если у вас в доме заведется привидение, вы должны быть точно уверены, что ваш ноутбук будет запаролен, а вся информация на нем будет хорошо скрыта. Потому что полумертвые люди могут включать компьютеры.
На самом-то деле, у Иры на ноутбуке не было ничего провокационного или компрометирующего, она была настоящим ангелом — без плохих фотографий, видео с вечеринок, музыки черных рэперов и странной истории браузера. Последний сайт, на который она заходила — Спотифай, до него — Вк. И я подумала, что она не будет против, если я немного воспользуюсь ее профилем в этой соц.сети. Я искала одного единственного человека. Эллиота Аддингтона. И у меня получилось.
Когда мне было тринадцать лет, Эллиоту Аддингтону было двадцать. Я помню его нелепо лохматые темно-каштановые волосы, которые торчали в разные стороны, россыпь веснушек на лбу и носу, ровные белые зубы и ярко-зеленые глаза. Эллиот был парнем, по которому буквально сходили с ума все девчонки, но он этим не пользовался, скорее всего, просто не хотел. Он был очень серьёзным, всегда хмурым и с плеером в кармане с торчащими оттуда большими наушниками. Когда мне было тринадцать, мы разрушили жизнь Эллиоту Аддингтону.
Смотря на его главную фотографию в Фейсбуке, мне кажется, что передо мной совершенно другой человек. Это не те поверхностные изменения, как у Грэма, нет, Эллиот полностью поменялся. Будто тот стержень, что закалялся в нем с детства, кто-то вытащил и вставил новый, совершенно странный. На фотографии Эллиот сидит на ступеньках у здания мэрии в Ростове ; у него короткая стрижка, тёмные глаза, будто он в линзах, сильные руки и скалистая улыбка. Такая улыбка не очаровывает, она может пугать, если раньше ты знал этого человека довольно хорошо. Но теперь мне кажется, что я никогда не была знакома с Эллиотом Аддинктоном. Или это просто ещё один человек, носивший маску. Причём она слишком сильно к нему приросла. На его странице ни одной фотографии сестры, ни одного фото из Азова или информации, что он вообще здесь когда-либо жил. Я поняла, что Эллиот живёт в Ростове, ни в чем не нуждается и счастлив существовать. Но так ли это, Эллиот? Что скрывается за этой безумной улыбкой? Сколько боли мы тебе причинили? И последний и самый главный вопрос: знаешь ли ты, что это именно мы причинили тебе боль?
У него куча друзей, фото с путешествий, инструментальная музыка и офисная работа, которую он, по всей видимости, обожает. Такое вообще возможно? В мире Эллиота, наверное, да. И вскоре меня затошнило от его правильности. И я полезла на свою страницу.
Последний раз, когда я открывала Вк — перед выходом из общежития, чтобы пойти на встречу с Грэмом. Я помню, что написала тогда одногруппнице о предстоящем проекте, пригласила её на кофе и надеялась на что-то большее, чему уже не суждено случиться. На моей стене куча записей и комментариев. «Поправляйся», «наши молитвы с тобой», «мы тебя любим». Создавалось ощущение, что меня уже похоронили. И я нашла у себя в друзьях Энди. Он был онлайн.
Что будет, если я напишу ему от своего имени? «Привет, бро, это я, Лиза, я нахожусь между миром живых и мертвых». Нет, это будет ужасно. Конечно, Энди подумает, что над ним издеваются, примет это близко к сердцу, а он такой впечатлительный, что лучше над ним не шутить. И я решила писать от лица Иры. Личные сообщения у него, конечно, были открыты. Он всегда был общительным до невозможности и знакомился со всеми, с кем мог, потому что считал, что чем больше людей знаешь, тем легче будет справиться с одиночеством. Это было глупо. У Энди, кроме нас с Сарой и его родителей, не было никого. Он был ужасно одинок и две сотни друзей в соц.сети не спасали его от этого.
Я: привет, Энди
Он прочёл сразу же, но долго собирался с мыслями, потому что надпись «Энди Хауэлл печатает сообщение» то появлялась, то исчезала в течении двух минут. Я дождалась.
Энди Хауэлл: привет, Ира
Энди Хауэлл: ?
Если бы Энди хотел проверить меня, то спросил бы, какую марку сигарет курю и почему этого стесняюсь, в каком баре мы впервые подрались, и в чем состоял спор. Если бы Энди хотел убедиться в том, что это настоящая я, он бы спросил: «как ты меня однажды спасла?»
Я бы ответила: «Лаки Страйк, потому что они дешёвые»; «в Синклере за барной стойкой», спорили, кем работал Кафка до своей болезни. Бармен нам позже подсказал, что тот был юристом, и я оказалась права. Если бы я хотела доказать Энди, что существую в другом измерении, что могу дышать, мыслить и живу в Азове, то напомнила бы ему о том, как однажды он стоял на подоконнике, распахнув окно, запутавшись в тюле, смотрел вниз с седьмого этажа и плакал навзрыд. Но я не смогла ему об этом написать.
Я чувствую, как что-то влажное тянется от носа до моей губы, и когда провожу языком, то чувствую железный привкус крови. Это первое, что я почувствовала из вкусов за несколько дней. У меня впервые течёт кровь. Я так пугаюсь, что откидываю ноутбук, прижимаю футболку к носу, и ворот пропитывается моей кровью, так что я начинаю ещё больше паниковать.
Я буквально захлебываюсь в своей крови, и из глаз у меня текут слезы, и белое покрывало кровати заляпано свежими красными пятнами.
Я отставляю ноутбук. Моя хлопковая футболка полностью пропиталась алой кровью. Я снова перестаю чувствовать хоть что-либо.
Ещё ни разу в жизни у меня не текла кровь из носа и, если быть уж совсем точной,. Со мной такое впервые. И что смешно, случилось это все в один момент: моя травма головы и метаморфозы моего тела, непонятно с чем связанные. Около часа я не могла понять, как моё астральное тело может кровоточить? Как получается, что у меня не бьется сердце, что я не чувствую боли большую часть времени, но я все ещё в крови, и мои руки в крови, моя футболка, одеяло Иры, её раковина в моей крови и два полотенца. И я все ещё не умерла от кровопотери, я все ещё стою, открыв воду и засунув под неё руки, хотя ничего не чувствую, но кровь с пальцев утекает в водосток вместе со всем моим страхом, выходящим из кончиков пальцев. Я захотела связаться с Энди. Я получила по заслугам.
Я не могу увидеть своего отражения, я не могу позвать на помощь. Я осталась одна в этой ванной комнате с белой плиткой на стенах, с эхом моего голоса и шумом воды, который, я надеюсь, не услышит Саймон . У него из комнаты доносится музыка Рэд Хот Чили Пепперс, так что он даже не замечает, что происходит в соседнем помещении. Я перетащила одеяло Иры, которое заляпала кровью, замочила его в воде, пытаясь отстирать, но на деле оно лишь намокло и прозрачная вода, которой я наполнила ванну, теперь была тускло красного цвета. Я испугалась. Что, если Саймон найдет его? Мне нельзя было выпускать парня из комнаты.
Комната Саймона Лазутчикова была немного больше, чем комната его сестры. Стены были выкрашены в бежевый цвет, над кроватью висела карта мира и маленький буклет Джуллиарда, приклеенный фиолетовым скотчем. Кровать была одноместная, узкая, расположенная прямо у окна, закрытое синими жалюзями. Напротив кровати — барабанная установка, над которой висит фото Чарли Уоттса*. Там же, рядом, и компьютерный стол с кучей разноцветных стикеров, на которых написаны запланированные события. В целом, комната была уютной, но какой-то блеклой, пустой, будто в ней давно никто не живёт, что помогло мне понять, что, чаще всего, Саймон дома не ночует.
Я нашла его сидящем за столом на кожаном кресле с колесиками, листающего ленту Инстаграмма . Из колонок его компьютера выскакивал голос Мэтта Беллами.Свободной рукой Саймон барабанил в такт Доминику Ховарду.
Я понимала, что не должна была следить за ним, что не имела абсолютно никакого права, но все равно не собиралась останавливаться, хотя и не знала, какую именно цель преследую. Мне было стыдно, что я так поступаю с Саймоном, но не моя вина, что он меня не видит и не слышит.
Я встала сзади него и дышала ему практически в плечо, но тот даже не шевелился, только один раз обернулся на приоткрытую дверь, наверное, подумав, что это все сквозняк из коридора. А я, в свою очередь, удивлялась, какие же мы, люди, глупые, сваливая странные вещи на простые случайности. Я убедилась в том, что что бы мы не делали, что бы не считали странным стечением обстоятельств, все это уже давно за нас решено. У кого-то есть такой же компьютерный стол, весь заклеенный разноцветными стикерами с планом на каждого человека. Только это настолько жутко, что люди просто боятся об этом думать. Я тоже боялась. Но теперь я сама оказался по ту сторону занавеса. Там, где меня уже не должно существовать.
За Саймоном было не так интересно наблюдать, потому что сначала он просмотрел все посты людей, на которых был подписан, затем он долго выбирал музыку, под которую будет читать статью о Джуллиарде, затем веселился в Ворде, изменяя размеры букв и набирая всякую чушь. Через полчаса такой слежки, когда я уже лежала на его безумно мягкой кровати, на его телефон пришла смс. Я все еще чувствовала себя подавлено из-за произошедшего раннее, поэтому поднялась не быстро, даже нехотя, но все-таки снова заняла место за его плечом.
Сообщение от Теренса:
Полная скукота. Когда я смогу тебя увидеть? Не выношу этой школы
Саймон улыбался, как дурак. И я тоже улыбалась, но, конечно, не знала, почему. Кажется, я уже начинаю сходить с ума.
Сообщение Теренсу:
Сегодня не получится, отец будет дома. Вчера бы выдался хороший вечер, почему ты не смог?
От волнения Саймон яростнее барабанил по столу, уже и не в такт музыке, а, скорее, в такт своему бешеному биению сердца. Я уверена, парень задерживал дыхание каждый раз, когда видел на дисплее телефона три мигающие точки, обозначающие, что его собеседник пишет сообщение.
Сообщение от Теренса:
Я был с Дженнифер, но не хотел тебе об этом говорить.
Саймон еле слышно хмыкает, но мы в комнате, и в целом доме, одни, поэтому я даже слышу, как быстро он дышит. Волнуется парень. И мне стало его вдруг жалко.
Сообщение Теренсу:
Ира сказала, что вы собирались погулять. Что за черт? Тебя Дженнифер заставляет?
Сообщение от Теренса:
Ты же знаешь, что у нас хорошие отношения с твоей сестрой. Ты же знаешь, что я люблю только тебя ;)
— Бред! — ору я, отскакивая от Саймона.
Конечно, он не двигается, но я просто вне себя от злости. Эти гребанные школьники что-то задумали, что-то, что сделает больно обоим Лазутчиковым. Я ведь сама видела, как Теренс-Вулф наваливался на Иру, как он смотрел на нее с горящими глазами, как он сильно хотел к ней прикоснуться. Я ведь слышала разговор Дженнифер и Росса. И мне это абсолютно не нравилось.
— Не доверяй этому барану, Сай! — умоляюще кричу я, но это не действует.
Это не действует, и я не могу ничего исправить в отношениях Иры и ее друзей, в отношениях Вулфа и Саймона, потому что здесь были проблемы, потому что оба Лазутчиковых были слишком одиноки, чтобы от кого-то отказываться лишь по моей прихоти, даже если я была права на девяносто девять и девять процентов. Ира не могла порвать со своими друзьями, потому что кроме семьи у нее тогда бы никого не оставалось, но даже если у нее прекрасные отношения с братьями, она никогда им не сможет рассказать того, что рассказывала бы Дженнифер, в чем бы призналась Россу. Саймон не мог порвать с Вулфом-Теренсом, потому что никто не знал о его ориентации, кроме этого парня, потому что он был по уши влюблен, даже не зная, во что ввязывается, потому что именно в этом и был смысл любви: ты всегда представляешь человека самым лучшим, потому что для тебя он такой и есть, потому что любовь закрывает твои глаза пеленой. Они оба не могли отказаться от людей, которые казались самыми лучшими. Но вот в чем была проблема, они лишь «казались», они далеко не были такими, как думали Ира и Саймон. И я ничего с этим не могла сделать. Я ведь их прекрасно понимала, потому что есть что-то общее между всеми людьми. Когда мы остаемся одни, мы начинаем бояться. Поэтому я не могла судить ни Иру, ни Саймона, ведь сама осталась в одиночестве, и страх уже стал моим привычным состоянием.
Я все наблюдала за Саймоном, думала, как он одинок, что сидит дома целый день, уставившись либо в монитор компьютера, либо играя в приставку в гостиной или просто шатаясь по дому, словно для него здесь нет места, словно он лишний в этой жизни. С каждым часом такой слежки я убеждалась, как мы с ним похожи, но никак не могла с этим смириться. Неужели я тоже каждый день после учебы бесцельно расхаживала по этажам, хваталась за стены, чтобы не упасть и не свернуться в клубок на каком-нибудь мягком и необычайно дорогом ковре? Неужели я тоже сидела на диване с потухшими глазами, кривой улыбкой, создавая видимость, что я в порядке? Неужели я тоже умела притворяться, что у меня счастливая жизнь?
Неужели никто так и не заметил грусти в моих глазах? И почему точно такого же взгляда не замечают у Саймона? Мы с ним оба лишние на этом празднике жизни, только если у Саймона есть его семья, то что же должна делать я? Как должна чувствовать себя я?
У меня никого не было до Энди, если не считать Грэма и нашей компании, но я не общалась с ними всю среднюю и старшую школу, поэтому не могу назвать их даже приятелями. Мы разбрелись в разные стороны, надеясь, что наши дороги не будут простираться в одни просторы. И когда я заблудилась, когда я спотыкалась о каждый камень, надеялась, что останусь лежать на сырой земле навечно, потому что у меня не было абсолютно никакого смысла идти дальше — в моей жизни появился Энди с бешеным хохотом, светлыми кучерявыми волосами, будто он каждую ночь засыпает с бигудями в голове, страстью к виски и желанием жить так, будто каждый твой день — подарок судьбы, будто каждый твой день — новый. Он все время придумывал поводы для удивления, поводы для смеха и выпивки. Он никогда не обижался, не делал из своих проблем катастроф, потому что знал, что с восходом солнца обязательно станет легче. Он не был прожигателем жизни, он был ее почитателем, он уважал каждый шанс, что у него был, он пользовался всем, что ему давали. Он любил жить, и, признаться, его позитив меня так часто утомлял, что иногда я сбегала от него куда-нибудь в центр, чтобы походить по улицам , но так, чтобы не пересекаться с родителями. Энди мои побеги расстраивали: он тускнел, не рассказывал мечтательно о своих планах на жизнь, не провожал взглядом ни одну девушку, не пытался быть приветливым. Вскоре Энди перестал вылезать из кровати, а я никак не могла его растормошить. Мой лучший друг угасал у меня на глазах, в нем не оставалось ничего от того Энди Хауэлла, которого я когда-то знала.
А затем темная ночь, раскрытое окно, его босые ноги на холодном, заляпанном каплями дождя, подоконнике, дрожащие пальцы и сопли вперемешку со слезами, падающими на его футболку. Я спрашивала у него, почему он тогда поднялся туда, но ответа мне добиться не удавалось. Я спрашивала: «это из-за меня? Потому что мы отдалились?» Он качал головой, усмехался: «я тебя люблю, но не настолько, чтобы из-за тебя умирать». Он улыбался: «я не такой плохой человек, чтобы заставлять тебя мучиться после моей смерти, принадлежащей тебе. Я бы не стал делать тебя виноватой». А потом он вообще стал отрицать факт того вечера; тема больше не поднималась. Грусти в глазах Энди больше не было.
Я слишком многое чувствовала в тот момент, когда тело Энди было облеплено лунным светом, словно она, луна, тянула его за собой, и хватка ее была такой сильной, словно она тоже влюблена в Энди. И я понимаю, что чувствует Энди сейчас, когда я, бледная, не подающая никаких знаков, лежу в белой палате, обклеенная присосками, истыканная иглами. Я представляла, о чем Энди думает. Он может думать: «теперь я понимаю, как ты боялась за меня». Я всегда боюсь за тебя, Энди.
Я увидела его в интернет-журнале. Я увидела фотографию, где Энди стоит с моим отцом у моей кровати. Лица папы не видно, но Энди — отчетливо. Он подпирает подбородок левой рукой, поставив ее локоть на правую, его кудри торчат во все стороны, на щеках трехдневная щетина. Прости меня, Энди. Меньше всего я хотела, чтобы тебе больно. Я думаю: «прошу, Энди, не угасай».
Я наблюдала за Саймоном, мечтательно рассматривающем буклет Джуллиарда. Я думала: «прошу, Сай, не угасай». Я думала: «я помогу тебе, даже если это будет мне стоить всего на свете». И я думала: «я спасу тебя ради Иры».
***
Пять вещей, которые вы не узнаете о Саймоне только взглянув на него:
1. Он гей, но скрывает это
2. Он тайно влюблён в Лану Дель Рэй
3. У него был секс с Теренсом-Вулфом хотя бы один раз
4. У него страсть к Инстаграмму
5. Он совершенно безграмотен, хотя в смс любит писать большие тексты, которые, в общем-то, интересно читать.
Я следила за ним весь день, и за это время он ни разу не вышел из комнаты. У него под столом стоял маленький холодильник, в котором лежало пару сэндвичей. Саймон был очень ленивым, но в этом мы были похожи. У меня дома тоже был маленький холодильник, только располагался он в прикроватной тумбочке. Мне показалось, что с Саймоном мы бы стали отличными друзьями, а потом он начал играть на барабанах, и я подумала, что стала бы его преданным фанатом. Потому что лупил он по тарелкам, как Бог, закусывал губу, играл до тех пор, пока не вспотел и не выдохся. Мне нравилось в нем, что к своему делу он относился серьезно, и все равно, что к абсолютно остальному в мире он относился безалаберно. А еще очень ответственно он относился к смс-кам для Теренса, в этом он тоже был мастером. Я ни к одной девчонке так никогда не подкатывала, как эти двое флиртовали друг с другом. И мне это казалось безумным, и не потому, что я не могла представить их обоих геями, а потому, что только вчера Вулф-Теренс лез к Ире. У меня просто не укладывалось это в голове!
Я ждала Иру , чтобы рассказать ей всю правду о брате, чтобы предупредить ее об опасности. И дождалась.
К сожалению, в тот вечер я так и не смогла сказать Ире обо всем происходящем, потому что пришла она не одна, а с Дженнифер Уильямс. Нас с Саймоном это повергло в шок. Но сдаваться мы не собирались.
***
Пять фактов о Ирине Лазутчиковой ака Ира ака Марти ака чокнутая девчонка, которые заставят вас влюбиться в эту девушку. Меня, конечно, не заставили, но теперь-то я понимала, почему все ее однокурсники сходят по ней с ума.
1. У нее заразительный смех
2. Она обожает платья с фиолетовым цветом и цветочным принтом
3. Она никому не отказывает в помощи
4. Она флиртует с парнями улыбкой
5. Ира делает вид, что далека от происходящего вокруг, но вам всегда удастся поймать ее заинтересованный взгляд.
Ира никогда до конца не открывает свои карты, именно поэтому с ней так интересно играть.
Пять фактов о Ирине Лазутчиковой, о которых знаю лишь я, потому что живу с ней уже неделю:
1. Она любит музыку мертвых красавчиков из шестидесятых
2. Она до дрожи в коленях боится своего отца
3.Ира иногда ночует в комнате Саймона, даже если его кровать одноместная, они на ней могут уместиться
4. В ящике ее косметического столика лежит пачка антидепрессантов, на которой стоит дата выпуска — три года назад
5. Дженнифер ей завидует (это факт все еще о Ире ), потому что Ира ест и не толстеет, но пару раз, ночью, я видела, как девчонка поднимается со своей постели и вызывает рвоту. Спрашивать об этом я боялась.
И я старалась держаться ближе к ней, старалась быть тем самым спасательным кругом в океане сомнений и предательств. Мы с Ирой друг другу много чего недоговаривали, но я знала точно, когда придет время, мы справимся вместе со всем.
Но у меня оставалось не так много времени. А Ира с каждым днем все дальше меня отталкивала, и я не могла разобраться, почему.
На неделю моего прибывания в астральном теле, Ира вообще перестала со мной разговаривать. И мне казалось, что я медленно начинаю исчезать.