4.
Мы окружены пылью, летающей по воздуху, потому что только что Ира жестоко избила меня подушками, а я пыталась перетащить диван, и все равно ничего не получилось. Она уставшая и веселая, с розовыми щеками и лохматыми волосами, открывает окна нараспашку, так что меня ударяет сильный поток ветра, и я улетаю в стену столовой. Я тяжело дышу, потрясённая случившимся. Ира от испуга прикрыла рот ладонью. Я начинаю нервно смеяться, а девчонка еле слышно шепчет извинения. Когда я возвращаюсь в гостиную, то замечаю, что сбила настольную лампу и ударилась о подлокотник дивана, хотя следов почти нет, лишь мягкая обивка кажется вдавленной в каркас, будто её прижали прессом. Ира осторожно оценивает урон. Я помогаю ей прибраться; из-за произошедшего больше не хочется пробовать свою силу, однако девчонку это не останавливает:
— Если ты настолько лёгкая, что тебя откинуло порывом ветра, значит ли это, что ты можешь летать? На тебя совсем не действует гравитация, — восхищённо произносит она. — У тебя же нет никакой массы.
— Заставишь меня прыгнуть с крыши?
— Хотя бы с дивана.
— Несколько часов назад ты на меня злилась, — пожимая плечами. — А тут вдруг заинтересовалась...
— Каждый раз, когда я на тебя злюсь за твои грубые слова или мысль, что я тебе чем-то обязана, я вспоминаю, что ты почти мертва, и я не могу на тебя обижаться.
Я цокаю языком и смеюсь.
— Как тебя здесь только терпят? — спрашиваю.
— Я с тобой совершенно другая, — улыбается она, невинно хлопая ресницами. — Не принимай это на свой счёт.
— Так ты со мной настоящая или притворяешься?
Я застаю её врасплох, и Ира теряется в ответах. Вместо этого она включает телевизор. Солнечный свет отсвечивает на экран, так что нам приходится закрывать тяжёлые шторы на окнах, и комната погружается в темноту.
— Ты мне не ответила, — напоминаю я.
— А как тебя терпели твои родители? Ты же любого выведешь из себя своей назойливостью.
Я сажусь с ней рядом на диван, который мы установили на место. Ира обнимает подушку, но не ждёт моего ответа, потому что щеки её краснеют от понимания того, что она только что сказала. Но странно, что мне совсем не обидно. Я не могла воспринимать слова Иры всерьёз, потому что знала, что не увижу её, когда очнусь, потому что у нас с ней никогда не будет ничего общего. Её дом — лишь временная остановка, и сама она — лишь часть моей болезни.
— Я не общаюсь со своими родителями уже больше двух лет.
Выражение лица Иры за несколько секунд сменилось невероятное количество раз. Можно было легко проглядеть её эту внутреннюю борьбу, когда она пыталась найти слова извинений, подавить в себе любопытство или вообще постараться промолчать. И я засмеялась, потому что для меня тема моей семьи не была больным местом, а вот Лазутчикова совершенно растерялась.
— Ты можешь спросить, если хочешь.
Она буквально вдавливается в мягкую спинку дивана. На фоне играет заставка новостей.
— Почему ты не общаешься с родителями?
— Они закинули меня в Ростовский университет, и я не должна жаловаться, я понимаю, но меня просто поставили перед фактом, что с нового учебного года я еду именно в этот университет. Положили форму с эмблемой, никаких вопросов, лишь обязанность подчинения. Всю мою жизнь, все время, что я себя помню, я была тем, кого не просто направляли, но за кого делали. Наверное, мне настолько это надоело, что я сказала родителям, что даже при угрозе смерти не поеду в этот университет . И ведь я понимала, что не права, что возможность учиться в самом престижном университете страны — одна на миллион, хотя, конечно, если бы мой отец не был настолько богат, но все равно продолжала отказываться от учебы. Мать, естественно, схватил «удар», отец озверел. Мы многого друг другу наговорили. Но самое ужасное было то, что я выкрикнула последним, — я застыла, смотря на мелькающие картинки в телевизоре. — «Я никогда бы не хотел быть таким человеком, как ты. И если мои будущие дети заметят в нас с тобой какую-либо схожесть, я лучше удавлюсь, чем смогу продолжать так жить».
— ...После совершенного нападения на студента Ростовского университета, в кампусах общежития был введен комендантский час, усилена охрана и появилась реализация пропусков на территорию...
— Ты просто избалованная идиотка, — выдохнула Ира.
— ...На данный момент двадцатилетняя Елизавета Андрияненко находится в состоянии полного отсутствия сознания. Врачам удалось спасти ее жизнь после тяжелой травмы, теперь Елизавета борется за свою жизнь сама не без помощи лекарств и аппаратов. Бизнесмен Ростова, Владимир Андрияненко , отказывается комментировать произошедшее, хотя в ночь нападения дал интервью нашему каналу, где рассказал, что ведется следствие по этому делу. И к другим новостям...на следующей неделе в Ростове пройдет презентация...
— Скорее всего, это последний выпуск обо мне.
— Ты! Просто! Избалованная! Идиотка!
— Ничего нового.
— Твой отец старается изо всех сил! — продолжает кричать она, вскочив на ноги. — Он делал и делает все, что возможно, чтобы ты стала человеком. Только представь, что он чувствует сейчас, когда ваш последний разговор два года назад состоял лишь из оскорблений. Ты гребанная сукина дочь!
Я улыбнулась, но Ира не разделяла моего настроения, хотя его и не было. Я просто улыбалась, наблюдая за тем, как она может злиться, как она продолжает бороться хоть за какую-то справедливость.
— В любом удобном случае мой отец отправлял меня в Азов, чтобы я не мешалась под его ногами на каникулах. А моя мать понятия не имела, что такое дети и воспитание, поэтому я жила с нянечками или с бабушкой. Потому что мои родители были богаты и имели возможность жить так, как им хочется, — кинула я. — И сейчас богаты, только какой от этого толк, если я все еще нахожусь здесь? Значит ли, что деньги не значат абсолютно ничего? Потому что я до сих пор мертва, потому что мое тело там, за несколько километров отсюда, не подает никаких признаков жизни. И в чем смысл, Ира? Мне не стыдно, а больно, потому что я не могу ничего сделать, а не потому, что в прошлом я сделала слишком много. Я уже не изменю того, что попала сюда, что ты попалась мне, что наша жизнь — кем-то снятая кинолента с заранее продуманным сюжетом. У моего отца миллионы рублей , он бизнесмен одного из самых богатейших заводов Новой Англии, но он бессилен перед этой гребанной жизнью, перед тем, что ничего нельзя подчинить себе, потому что если бы я могла, я бы давно вернулась, ибо не испытываю никакого наслаждения от твоей компании. Потому что моя жизнь в Ростове, мои лучшие друзья там, моя учеба и планы на каких-то там девушек. Ты не вписываешься в мои планы, и я уверена, что я в твои тоже. Ты сама это понимаешь, поэтому просила, чтобы я не судила тебя, и ты тоже не имеешь никакого права говорить со мной в таком тоне. И если я включу «избалованную идиотку», ты все время будешь в слезах,Ир.
Она фыркает, но не решается ничего мне отвечать.
— Помоги нам избавиться друг от друга, ради этого я хоть все дни напролет буду включать и выключать свет во всем доме одним касанием. Потому что это все сводит меня с ума, а мне хочется жить.
Оставшиеся несколько часов до приезда Лазутчиковых мы с Ирой не обмолвились ни словом. Она делала домашнее задание, сидя рядом со мной, затем готовила ужин, смотрела тв-шоу, жуя мармелад и касаясь моих ног своими, растянувшись вдоль дивана (я специально прижималась к краю). Молчание между нами было настоящим испытанием, но извиняться мы перед друг другом не собирались. Я все ждала, когда Ира заставит меня уйти, что она скажет, что не будет помогать мне, но этого не происходило, поэтому внутри меня все ещё таилась надежда на то, что у меня есть шанс хоть что-то исправить. Я спросила во время рекламы:
— Какое на ощупь солнце?
— Иди к черту.
Я засмеялась, и сама Ира не смогла скрыть улыбки. Она взглянула на меня очень виновато, начала говорить, но слов я её не слышала, и это заставило меня испугаться так, что моё тело начало неметь, а к горлу подкатила тошнота. Я не слышала ничего вокруг происходящего, а широко распахнутые глаза Иры заставили меня нервничать ещё больше.
Моё тело мне не подчинялось, я не могла сделать ни одного движения, сползла на пол, парализованная, только моргала глазами и кричала во всю глотку. Мне вдруг стало невероятно больно: вспышка, поражающая моё тело, все конечности от кончиков пальцев ног до макушки поразила меня. Боль казалась расплавленным металлом, который вылили на меня, чтобы прожечь огромную дыру, не оставляя ни мяса, ни костей. Я кричала, и слезы лились из моих глаз, и светлый потолок гостиной казался мне таким высоким, будто я уменьшилась в десять раз, будто я растворялась в деревянном полу. Крик мой был такой громкий, что ко мне вернулся слух, и я испугалась тому, как мой вопль разносится по всему помещению. Эта боль была похожа на ту, что я чувствовала, когда очнулся впервые в старом районе Азова, только в несколько раз сильнее и распространялась она по всему телу, задевая каждый сантиметр моей кожи, будто эпителии из меня вытягивали скальпелем. Надрез, надрез глубже, и я уже не чувствую своего тела, только эхо острой боли. И я кричу, а передо мной испуганные глаза Иры и её ладони, на ощупь тёплые, как солнце, на моих щеках. И лишь голос Энди перед тем, как мой мозг откажется работать: «это то, ради чего стоит жить».
***
Когда я очнулась, вокруг меня была теплота, на языке — соленый привкус слез, а на моем теле — розовый плед с мягким наполнителем. Боли нет. Я поднимаюсь с пола (все ещё лежу в гостиной), хватаясь за стол, хотя мне и не нужна поддержка, я все равно это делаю, будто мне тяжело, но чувств снова нет, кроме страха и сомнения, и я уже перестаю понимать, что лучше — физическая боль или моральная? Но физической боли уже нет. В доме, на удивление, не тихо. На втором этаже я слышу голос Иры и Саймона, облегченно вздыхаю, потому что невероятно рада их слышать; в столовой, откуда льётся немного света, я слышу разговор Феликса с кем-то по телефону. Но старшего Лазутчикова, кажется, нигде нет. Зачем-то оглядываюсь, натыкаюсь на этот розовый плед и улыбаюсь: Ира принесла. Какая же я идиотка. Какая же я идиотка.
Я бегу наверх и слышу, как затихают голоса в одной из комнат, а затем выходит девчонка, и мне удаётся заметить Саймона с плеером в руке. Из открытой двери доносится музыка Депеш Мод, но Ира её прерывает, собой заполняя пространство. Мы стоим на лестничном пролёте, смотрим друг на друга и тяжело дышим. Ира улыбается и тихо шепчет:
— Ты так меня напугала.
—
— Ты кричала, будто тебе вспарывают живот, и дёргалась , будто у тебя эпилепсия. И уж прости, но я не знаю, как этому помочь прекратиться, потому что я с таким ни разу не сталкивалась, а у призраков — так точно.
Я смеюсь, но Ира очень обеспокоена и бледна, все время заправляет длинные волосы за ухо, оглядывается на дверь, чтобы никто не зашёл и не услышал её голоса, хотя у нас играет музыка, что-то вроде инди-рока, и я удивляюсь, потому что...случилось что-то очень серьезное, если Ира не слушает музыку шестидесятых.
— Прости, что накричала на тебя.
— И ты меня прости, но я очень бережно и уважительно отношусь к своей семье. Особенно сейчас, когда понимаю, что все может исчезнуть в одну секунду.
— Исчезнуть, как я?
— Мой отец звонил своему другу в Ростов, — переводит она тему. — Ты не реагируешь ни на какие раздражители, абсолютно.
— То есть, это меня сейчас раздражителями испытывают? — она кивает. — Какой ужас.
— Главное, что сейчас ты в порядке, — выдыхает она, ложась на кровать. Ее голова лежит почти на моих коленях.
Я протягиваю ей подушку.
— Если мое состояние вообще можно назвать порядком, то я в абсолютной норме. Сколько я была в отключке?
— Около четырех часов, — задумалась она. — И я бы не назвала это отключкой, потому что твои глаза были открыты, но ты не реагировала на мой голос, и я по-прежнему не могла дотрагиваться до тебя...
Но я же чувствовала твои теплые ладони, я же чувствовала тебя так близко, будто ты во мне растворялась. И мне было так больно, Ира, если бы ты знала. Если бы ты только могла понять.
— Он что-нибудь узнал ещё обо мне? — мне даже становится легче дышать, будто что-то воодушевляющее, дающее надежду хоть на какое-нибудь гребанное чудо.
— У тебя черепно-мозговая травма, — она глядит на меня и ожидает реакции, но мне нечего сказать. — Ты не двигаешься, не реагируешь на боль, касания и на голос; не фокусируешь взгляд, произвольно моргаешь. У тебя трещина в черепе, повреждены ткани мозга, именно поэтому ты впала в кому так надолго. Сегодня у тебя наблюдалась судорога, скорее всего, именно поэтому тебе было больно. Ты в крайне тяжелом состоянии. Мне жаль.
— Не нужно, — хриплю я, потому что на остальное нет никаких сил. — Как так получилось, что я исчезла из своего астрального тела на целых четыре часа?
— Я не знаю, — она еле дышит, застыла на месте, смотря в противоположную стену.
Ира протягивает ладонь, чтобы коснуться моего колена, но пальцы ее исчезают в моем теле.
— Холодно, — шепчет она. — Холодно и страшно.
— Вот, во что я превратилась, — я быстро вытираю слезы кулаком, чтобы Ира их не увидела.
— Прошу тебя, расскажи, как это случилось. Кто это сделал с тобой? — она поднимается, садится напротив меня. У Иры на щеке отпечатался рисунок подушки.
Мы с Энди знали Ростов , где учились, как наши пять пальцев, в особенности, каждый бар и клуб, каждую забегаловку и круглосуточный магазин. На первом курсе у нас даже был список мест, где продают алкоголь подросткам, потому что тогда Энди еще не был совершеннолетним и боялся делать фальшивый паспорт. Также мы составили перечень лучших баров в Ростове и окрестностях, потому что на территории университета пить запрещалось, но не запрещалось приходить пьяным. Первый год мы напивались до судорог, так что Сара за нами потом несколько дней ухаживала, называла безмозглыми и клялась, что больше никогда не будет подносить нам стаканы воды прямо в постель, но всегда подносила. Сара была настоящим ангелом, и я, признаться, очень скучала по ее строгим взглядам и нежным объятиям. Мы были лучшими друзьями, мы втроем, с ней и Энди, нас ничего никогда не могло разлучить. Но чем дольше они встречались, тем больше проводили времени вместе, поэтому чаще всего мне приходилось гулять в одиночестве, либо с кем-то из однокурсников, либо с кем-то из старых друзей, которых у меня было не так много. Точнее, лишь один.
Вечером восемнадцатого апреля он приехал в Ростов и, найдя мой телефонный номер, потребовал встречи. Точнее, просто попросил. Но я очень боялась видеться с ним, потому что мы не разговаривали с тех пор, как мне было тринадцать, я все равно пошла.
Я выбрала лучший бар из нашего списка, который находился в двадцати минутах ходьбы от университета, оделась как можно лучше, сама не знаю, зачем, наверное, подразнить. На мне было черное пальто, я носила его, подняв воротник; идеально отполированные туфли, пуловер и темные джинсы. Энди тогда еще засмеялся и предположил, что я иду на свидание, но, конечно, даже на свидания я одевалась проще. Я вела себя как избалованная сукина дочь, избалованная дура. Вела себя так, как и назвала меня Ира. Прокручивая тот вечер в голове, я думала, что получила по заслугам. Но попытался убить меня не Грэм Гастингс. Его голос я бы узнала из тысячи. Самого Грэма Гастингса после нашей встречи в одном из лучших баров Ростова я посадила на автобус до Азова.
Мы встретились с ним на людной улице. Выглядел он не хуже меня: куртка поверх делового костюма, но грязные ботинки, что могло значить лишь одно — у него не было своей машины, чаще всего он ходил пешком, либо ездил на общественном транспорте. Грэм оценил мой наряд, спросил, не на встречу ли с королевой Великобритании я собралась, и я съязвила в ответ:
— А ты будто со свадьбы, но не со своей, потому что тебе определенно не светит.
Мы стояли в окружение шумных толп, сигналов машин, разноцветных неоновых вывесок и музыки, льющейся из бара и соседнего с ним музыкального магазина с бесчисленным количеством пластинок и дисков, которые в наше время уже никому не нужны. Я предложила Грэму выпить.
В баре тоже было шумно, но намного спокойней, чем на улице, а еще тепло, потому что снаружи ветер разыгрался не на шутку. Мы сели за столик где-то в углу, который только что освободила раскрасневшаяся парочка, заказали себе виски и кофе, к которому позже не притронулись. Я разгрыза лед. Грэм дрожащими пальцами держал стакан.
— Почему ты приехал? — спросила я через полчаса после того, как мы поговорили о его работе и моей учебе, о планах на будущее, которые ни в коем случае не должны пересекаться с нашим прошлым.
— Хотел увидеться с тобой, — кротко улыбается.
— Ты не хотел этого семь лет, — фыркнула я, облизывая горькие от алкоголя губы. — А тут вдруг и номер мой узнал, и о моем университете.
— В Азове все знают о твоем университете, — откидывается он на спинку красного дивана. — Ты-то нас совсем забыла.
— Потому что я боюсь...
— Даже не начинай, — качает он головой, бросая короткий взгляд назад через свое плечо. — С теми, кто остался в Азове, мы это не обсуждаем.
— А Эллиот? — спрашиваю я, и это имя обжигает мое горле сильнее, чем дорогой виски.
— Вроде бы он в Москве. О его точном месте жительства никто не слышал, но все знают, что он уехал сразу после того, как Несс попала в психушку.
Я выпила виски залпом. Грэму удалось быстро перевести тему. Мы заговорили о тошнотворной музыке, что играла тогда в зале. Мне было плохо и от алкоголя, и от наших разговоров, и от внезапного присутствия Грэма в моей жизни, так что я предложила разойтись. Записала его номер (удалила через несколько минут), обещала звонить и навещать его в Краснодаре, в который он переезжал по работе. В свою очередь, Грэм подарил мне долгие объятия, кличку: «щенок ростовский », дрожащую улыбку и запах дешевых духов.
Наша невероятная театральная игра, изображение старых хороших друзей, маскарад с дорогой одеждой рассыпался на глазах. Мы оба понимали, что обманываем друг друга. Только если я всего лишь хотела показать, что я совсем не изменилась, что все еще нахожусь на обеспечении отца, то Грэм хотел показать, как он вырос в эмоциональном и материальном плане. И в этом, конечно, была абсолютная доля неправды.
Он действительно изменился: выровнял зубы, сделал стрижку, отрастил щетину, стал спокойней и уверенней в себе, но это был все еще тот Грэм, которого я помню. Его привычка говорить, улыбаться в ненужных моментах и перебивать осталась той же. Раньше он плевал всем под ноги, не мыл голову неделями, бросался в проезжающие машины камнями и матерился так, что такого запаса мне должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. И дело в том, что он, будучи подростком, правда вел себя, как неандерталец, но это почему-то всем нравилось, мы считали его лучшим из людей, которых знали. И если нам с Грэмом удалось выплыть из этой трясины ошибочных суждений и ужасных поступков, потому что я все еще была из интеллигентной семьи, а он просто навсегда изменил свои взгляды на жизнь, то некоторые ребята, с которыми мы дружили, утонули в этой грязной жизни.
Я не знала, что именно повлияло на это изменение в жизни Грэма, но догадывалась, что это был случай с Эллиотом и его сестрой Несс. Именно в эту девочку я была влюблена, именно ее Грэм выбрал в качестве издевательств, когда ее брат уехал в колледж в Москву. По слухам, эмоциональное состояние Несси стало такое нестабильное, что ее положили в психиатрическую больницу. И виной этому были только мы, только наша компания, только Грэм с невероятной ненавистью ко всему живому, только я, боявшаяся за нее заступиться. После той осени, моей последней в Азове, никто не слышал ни о Несс, ни об Эллиоте. И это то, что уничтожало меня в течении семи лет. В тот вечер, восемнадцатого октября, когда я попрощалась с Грэмом на автобусной остановке, я возвращалась в университет.
И стала чьей-то жертвой. Теперь я была ей выбрана, хотя всю мою жизнь было наоборот.
— Тебе нужно избавиться от этого чувства, — она подскакивает. — Нужно отдохнуть.
— Отдохнуть? — усмехаюсь я. — Прибывание в коме — прекрасный отдых. Я вообще не напрягаюсь, даже не двигаюсь.
— Ты знаешь, о чем я, — она долго ищет что-то в своем телефоне.
Через пару минут из динамиков полилась медленная музыка, и голос Фрэнка Синатры разлился теплом золотистого цвета по всей комнате, будто загорелись прожекторы, будто мы с Ирой стояли на сцене старого кабака, и все взгляды были направлены только на нас, весь шепот в зале зевак был о нас.Ира протянула мне ладонь, и я испугалась, что мы не можем взяться за руки, но она видит мой обеспокоенный взгляд и мотает головой, улыбаюсь.
Я поднимаюсь с кровати, девчонка кладет на мои плечи ладони, не притрагиваясь к ним, только создавая видимость, а я кладу руки на ее талию.
— Когда мне плохо, я всегда танцую, — говорит она, делая два шага назад.
Никто в нашей паре не ведет, потому что если посудить, то Ира танцует одна в комнате, наполненной голосом Синатры и его печалью. Мне сейчас плохо, как никогда, и Фрэнк и Ира оба это чувствуют.
— Но больше всего, — поет она. — Я начал скучать по тебе, когда осенние листья...
— Начали падать*...
В груди моей зарождается новое чувство спокойствия, безопасности. Несмотря на то, что я не чувствую ее ладоней на своих плечах, что, теоретически, мы вообще не касаемся друг друга, что у нас просто нет этой возможности, я все равно чувствую эту близость между нами, будто нас склеивает эта песня, будто мы растворяемся друг в друге, и, фактически, так и есть. Потому что ладони Иры, когда она расслабляет руки, пропадают в моем теле, и первые секунды это пугает ее так, что она перестает дышать. Но мои руки твердо лежат на ее талии, даже если мне этого не чувствуется. Я не прохожу сквозь Иры, я крепко держу ее в своих ладонях.
— Если я попробую тебя поднять...
— А если я упаду?
— Доверься мне, — шепчу я.
Мелодия обнимает нас, поддерживает, так что мне не страшно. Я концентрируюсь, сосредотачивая всю свою силу в руках. Ира в моих объятиях такая маленькая и хрупкая; от нее пахнет молочным коктейлем и зефиром. Я зажмуриваю глаза, а затем резко открываю их, услышав, как она тихо взвизгивает. Ее носки больше не касаются мягкого ковра, ее ногти впиваются в мои плечи, и я чувствую дрожь в ладонях, так что опускаю Иру обратно, и она, тяжело дыша и широко распахнув глаза, закрывает рот рукой.
— Как ты это сделала?
— Думаешь, я могу поднимать предметы тяжелее подушек?
— Думаешь, ты можешь летать? — улыбается она.
В комнате воцаряется абсолютная тишина. Фрэнк Синатра больше не пел.
— Мы же можем попробовать.
— Ты сейчас серьезно? — хмыкает она, отходя от меня на пару шагов.
— Ты ведь сказала, что твой отец сегодня на ночной службе? Так почему бы не воспользоваться этим? — я улыбаюсь, проводя рукой по взлохмаченным волосам.
— О, нет, — она смеется. — Ты делаешь это со всеми девчонками?
— Делаю что? — удивленно вскидываю бровь.
— Этот взгляд и движение рукой, — она улыбается уголком губ, немного щурится и проводит рукой вдоль своих волос, изображая меня. — Перед этим ни одна не устоит.
— Даже ты? — я смеюсь, потому что гримаса у Иры получилась не очень.
— Нет, — горделиво выпячивает она грудь. — Я устояла.
— Ира, как я выгляжу? — произношу почему-то тихо. — Я не вижу себя в зеркале.
Мы стоим прямо напротив косметического столика. Спина девчонки отражается в зеркале, а меня нет и подавно, лишь окна и качающиеся на сквозняке шторы. Ира оборачивается и ахает, не видя меня в отражении.
— У тебя лохматые волосы, — она стоит ко мне спиной. — Острые скулы и бледные губы, как бывает, когда ты очень долго плаваешь в холодной воде. Ты выглядишь лет на двадцать, но тебе ведь столько и есть? У тебя выпирают ключицы, и одежда тебе не подходит, потому что выглядит на тебе очень уж мешковато. Глаза темно-карие, иногда кажется, что полностью черные, а еще под ними синяки, фиолетовые круги, но на свету это не так заметно. У тебя кожа матовая, так что ты действительно похожа на мертвеца. И холодная, — она застывает. — Такая холодная, что дрожь бежит по телу, когда я нахожусь рядом с тобой. Но, в основном, ты выглядишь так же, как выглядела на фото из новостей и в своем профиле инстаграма.
— Ты смотрела мой профиль? — я цокаю, а Ира осторожно кивает.
— Я нашла тебя во всех соц.сетях, но на тех фотографиях ты такая ненастоящая. Не пойми меня неправильно, но ты везде давишь улыбку, будто тебя заставляют. А глаза невероятно грустные.
— А сейчас? Сейчас, думаешь, какая я?
— Перед лицом смерти — все мы настоящие.
И мне стало необычайно страшно, и самой Ире — тоже.
— Давай попробуем полетать.
Она глубоко вздыхает и кивает, хватая толстовку из шкафа. Черно-белый Джеймс Дин грустно смотрит на меня с плаката, я одариваю его такой же грустной улыбкой.Ира выключает в комнате свет, и мы выходим, направляясь прямиком в одну из последних октябрьских холодных ночей
_______________________________
Если найдёте ошибки , сообщите мне об этом )